Ошибки (1/2)
Тихий, почти робкий и безнадёжный стук спугнул ожиревшего кота с её колен. Такой тихий, словно гость вовсе и не хотел быть услышанным. Старушка всполошилась, не заметив, когда успела задремать. Серые глаза заливались сонливой усталостью. Та, казалось, наполнила всю её душу и вытекала прочь, складываясь синими мешками в морщинках. С трудом поднялась с ещё более старого, удобно промятого за долгие вечера у камина кресла. Потирая зудящие суставы на локтях, она торопливо зашаркала к двери. Аляпистая и уставленная цветами квартирка за долгие месяцы ожидания словно покрылась слоем пепла и пыли. В занавешенное окно били сизые лучи уставшего солнца. С лестничной клетки дыхнуло ладаном и вонью жареной рыбы с чужих кухонь. Перед глазами стояло размытое белое пятно. Витражное окно точнёхонько напротив её двери раскрашивало привычную седую серость, кидало слабые огненные блики на щёки. Зелень стекла искрилась в глазах. А может, то была надежда, какая поселялась в ней после каждого стука в дверь.
— Кто вы? — спросила она робко, хриплым, осевшим от тоски и слёз голосом. Безуспешно шаря артритными пальцами по тумбочке в поисках очков, она щурилась, силясь разглядеть незваного гостя.
Ответа всё не было. Только удивлённый вздох, ничем не отличимый от скрипа прогнивших половиц. На миг ей даже показалось, что то был пролетавший мимоходом, заглянувший ненароком из чужих квартир сквозняк. Почудилось, будто и не было никакого белого пятна посреди яркой и пёстрой парадной. Кот с недовольным, потревоженным «мявом» потёрся о её ногу, требуя немедленно взять себя на руки. Она отвлеклась всего на миг, отыскала, наконец, очки, умостившиеся на ободке в волосах, подняла кота и осмотрелась. За дверью пусто.
— Может, то был сон?
Соседи за тонкими стенами только грустно вздыхали, изредка прислушиваясь к скрипу петель и неуверенным вопросам. Всегда счастливая и добродушная старушка, пышущая жизнью и неподдельно детским азартом, неумолимо угасала. А вместе с ней и дом, всегда живой и полный красок, умирал. Жители застенок уже привыкли к скрипу и треску радио, к напевным мотивам и трелям, что всегда шли рука об руку с её размеренным и нежным голосом. На месте ароматов домашней карамели поселилась затхлость. Вместо споров и визгливых перебранок — тишина, едва слышный шёпот и всхлипы, разбавленные редкими требовательными воплями голодного кота.
Скрипучая деревянная дверь закрылась, загоняя последний лёгкий сквозняк во всё ещё уютную, залитую светом квартирку. Рыжий кот сорвался с её дряблых рук и побежал следом. Мимо камина, раздувая едва тлеющие огоньки и разнося на лапах смолу ещё свежих брёвен. Мимо крохотной кухни с вечно распахнутым окном. Ветхая и засаленная вытяжка уже не справлялась — некому было дотянуться, почистить. Он не взглянул на длинный, уже привыкшийся ему шкаф, забитый книгами в мягком переплёте. Любовные романы были не самым удобным местом для сна, да и его тушка давно уже не влезала в тесноту над ровным строем макулатуры. Доселе ленивый и беззаботный кот нервозно и нетерпеливо драл когти об крашеное синей краской дерево.
— Да, и я скучаю, — грустно бормотала она, толкнув дверь. На мгновение заглядывая в опустевшую комнату, не задетую разросшейся серостью, поспешила отвернуться, проглатывая вновь хлынувшие слёзы. — Вернётся ещё, вот увидишь. Поймёт — зря сбегала. Простит. Как только тебя увидит, тут же простит.
Старушка скрылась за шарканьем по коридору, забылась в скрипнувшем кресле, укрылась серой пуховой шалью. Плетение из плотного белого кружева было единственным, до чего ещё не добралась серая хмарь. За бесконечно долгое ожидание вестей, воротничков скопилось больше дюжины. Дрожащие узловатые пальцы ловко перебирали крючком и нитью, выплетали ещё один орнамент из цветов, кругов и капель. Уставшие глаза смотрели не в окно, не вдаль, а словно бы в прошлое, далёкое и озорное. Прошлое то было наполнено смехом и криком, искристым взглядом и любопытным нравом. Розовощёкое и чуть охрипшее счастье в красных, совсем ещё новых подаренных туфельках всё никак не возвращалось с новой историей, сколько бы она ни молилась.
Она не заметила белой тени и чёрных бабочек, заполонивших детскую комнату. То увидел лишь кот своим единственным уцелевшим глазом.
Обеденное утро дохнуло стойким запахом сгоревших брёвен, можжевёловой сухостью и давящей головной болью. Заигрывало с пилигримом въевшимся в каждую щель и складку квартиры сияжем зимнего леса и травы. Свинцовое солнце обласкало его веки острыми колючками серебристых лучей, вынуждая морщиться и зарываться поглубже в одеяло. Пока сладкое забвение отступало, под закрытыми веками всплывали битые картинки вчерашнего дня. Ничего дельного они, конечно, не рассказывали, только больше путали сознание.
Насилу поднявшись с постели, Ноа обвёл безразличным взглядом полнейший разгром. Не в силах понять, кто являлся зачинщиком, нахмурился. Оглядел разбросанные возле кровати бутылки, пустые и полные. Едва не поскользнувшись на пролитой луже горячительного, устоял. Цепляясь за скомканные простыни, поднялся.
В зале он натолкнулся на картину куда более плачевную. Не удержался от нервного вздоха и трескуче просипел:
— Убожество, — не то ругая самого себя, не то описывая выросший по углам хлам.
Можжевёловый дурман, надолго законсервированный в теле пилигрима, расслаблял, веселил, а чувство полнейшего одиночества давало какую-то призрачную свободу.
Пожалуй, нельзя сказать, будто бы он не напивался до такой степени ни разу в жизни. Поводы случались куда более интересные и подходящие. Бывали времена, когда он их и вовсе не искал, упиваясь безрассудством и глупостью. Те годы он вспоминать не хотел. Путём недолгих пыток сбитого в тугую кашу мозга заключил: разгромов он не чинил, сколько бы отчаяния не топил на дне бутылки.
Одиночество, однако, и правда оказалось призрачным наваждением: за стойкой, отделяющей кухонный уголок от зала, стоял Сид. С видом не менее потрёпанным, чем он сам и его квартира: сбившийся в один сплошной колтун ирокез был стыдливо зачёсан назад и собран тонкой резинкой. С пустым стеклянным стаканом и таким же взглядом Сид уставился в одну точку, не подавая ни звуков, ни признаков жизни в проспиртованном теле.
— У тебя своего дома нет? — недовольно буркнул Ноа, проглатывая болезненный ком в горле. Впрочем, если сказанное и было услышано, то вот понято не было. Пилигрим в своём похмелье подбирал изодранные и уродливые звуки всех известных языков. Всё это больше походило на бессвязное бурление закипающего котла, понятное лишь ему и небесам.
— Не смей говорить со мной по утрам, palerma!<span class="footnote" id="fn_37526108_0"></span> — лениво и измученно оскалился Сид, спустя множество долгих мгновений вырываясь из престранного транса, но так и не взглянув в его сторону.
Ноа понимающе кивнул, сшибая углы шкафов и тумб, задевая дверные косяки, поплёлся в ванную. Полностью разделяя мнение похмельного Волчонка, он криво усмехнулся. Хоть что-то общее у них нашлось. Сид всё вглядывался в тошнотворно яркий мир за окном, силясь унять мигрень и привыкнуть к ослепляющей мрачности наступившего дня.
Резкие сизые лучи пробивались сквозь разорванные ветром облака, играли редкими зайчиками на оливковом паркете. Мутная капель раздражающе постукивала по подоконнику, провожая похоронным маршем умершую на рассвете грозу. Старый великан Порту совсем не замечал неладного, что порой творилось меж его улиц. Город пел живым гулом машин, посвистывал тягучие мотивчики фаду из хриплых колонок соседей. Он с безразличием игнорировал незваных потусторонних гостей, таящихся в недрах великанов-складов, в сырых подвалах и старых заброшенных шахтах. Город сонно грел свои бока под серым светилом, смотрел, как уходят к далёким берегам гружёные баржи, травился смогом из труб-сигарилл да изредка рокотал прибывающим гулом поездов. Он был стар и повидал не одно бедствие, потому они давно перестали его удивлять.
Под обжигающим напором воды ванная комната наполнялась молочным туманом. Тот пропитывал свежие одежды тёплым дыханием, пока плиточные стены неустанно плакали конденсатом, страдая вместе с пилигримом. Больше всего на свете он не терпел чувства размазанной чужой жизни по собственной коже. Даже прикосновения не вызывали в нём такой одури, с какой он сейчас смывал въедливый сияж травы и лугов.
А запах дезодоранта незваного гостя цеплялся назойливым репейником, тревожил чувствительные рецепторы пробирочным холодком. Ноа от природы не имел, а может, со временем утратил свойственный каждому человеку запах. Уникальный купаж, который одному мог бы показаться ароматом райских садов, а другому — вонью рыночной площади в полдень.
Весь оставшийся день он потратил на скрупулёзную чистку своей потерявшей невинность берлоги. Пришлось даже выбросить полюбившиеся кресла-качалки. Сколько бы он не пытался их починить, всё было без толку и вызывало лишь язвительные смешки Сида.
Впервые включив стиральную машину, Ноа со стыдом обнаружил, что совершенно не понимает, как ей пользоваться. А перспектива привычно стирать руками целый ворох белья ему совершенно не нравилась. Тогда-то он и обнаружил, точнее сказать, вспомнил о существовании кладовой. Пилигрим ожидал увидеть маленькую каморку с парой навесных полок да всякими приблудами для уборки. Искал он прилагающуюся к атрибутам современной жизни инструкцию, а нашёл, без преувеличения, вторую квартиру.
Тёмные занавешенные окна распахнулись, обнажая дряхлую резьбу деревянных шкафов, дешёвые металлические стеллажи и туманом стоящую пыль. Посреди этого хламника, — а может, сокровищницы, Ноа пока не решался судить, — нашёлся низкий диван с глубокими сидениями, обитый плюшем цвета изумруд, на криволапых ножках из красного дерева. Тут же показались два кресла той же масти и журнальный столик. Чужие пожитки таились под аляпистыми лоскутными простынями. Хрустальные пузырьки покачивались застряв горлышками в петлях под потолком, тихонько позвякивали от прикосновений пропахшего каштанами бриза.
Сколько бы пилигримовы глаза не цеплялись за каждую мелочь, тут же её забывали, стоило только отвести взгляд. Слишком много тут таилось безделиц.
На полках под слоем пыли прятались приблуды, уж совсем бесполезные, пригожие разве что стоять на блошином рынке и продаваться задарма. Слезница с дырой в хрустальном боку рассыпала по комнате едва уловимый аромат розмарина: едкий, пропитанный затхлостью, но не тронутый вездесущей сыростью. От кузнечных мех остались только заклёпки да деревянный скелет. Пилигрим не удивился бы, отыскав врезавшуюся в деревянный пол кузню и прилагающегося к ней жилистого сурового кузнеца. Жардиньерки в виде кельтских кораблей или причудливых рыбин обратились последним пристанищем для мелких мух и отъевшейся моли.
Курительные трубки всех мастей: от китайских из бамбукового корня до выполненных из кости и бронзы от английских мастеров, были аккуратно расставлены в ряд на столе. Казалось, даже вездесущей старой забытости на них было меньше. Ноа смахнул вековую пыль с одной из полок и нашёл среди мелкого хлама весьма искусную печать. На вид из тех, какими придавливали воск знатные дамы Старого Света. Однако на пятке вместо гербовой розы или пиона неожиданно обнаружились два иероглифа.
— Линъюань, — прочёл он, повертев вещицу между пальцев и, нахмурив брови от глупости бывшего обитателя квартиры, забросил печать назад, в пыльное ложе.
— Почти как Юань, — вдруг раздался голос Сида.
Пилигрим ясно слышал, как хлопнула входная дверь, и понадеялся, что он сбежал, со стыдом припомнив вчерашнее буйство. Но Волчонок лишь отлучился за парой кружек. Протягивая Ноа невесть откуда взятую чёрную жижу дымящегося кофе, продолжил:
— Что это значит?
— Бездна, — сдавленно и неохотно отозвался он. Взяв протянутый напиток, недоверчиво принюхался, но пригубить так и не решился. Запах сгоревших зёрен на пару с какой-то йодистой солью застревал комом в не иначе как простуженном горле.
— Как глубокая дыра? — съязвил Волчонок с лёгкой усмешкой. Блуждая вдоль заваленных полок, он то и дело цеплял пальцами какую-нибудь безделицу вроде рубанка или долото. Небрежно бросал находку на следующую полку, так и не сообразив для чего та нужна. Лениво разливал по девственной комнате вонь африканского напитка и невольно поглядывал на вновь заблудившегося в своих воспоминаниях пилигрима.
Ноа едва заметно скривил уголки губ. В немом отчаянии задумался, и ударившее в голову чуть бодрящее от кофе, пьянящее от джина веселье вырвалось наружу.
— Что-то менее… пошлое, — сухо улыбнулся пилигрим, всё же отхлебнув горьковатого и на удивление солёного кофе с нотками корицы, карамели и ириса. Вкус этот ему решительно не понравился. Улучив момент, когда Волчонок отведёт от него сизые глаза, стыдливо выплюнул всё обратно в чашку.
— Глубина души. Такая бездна.
Пилигрим отставил чашку на полку и побрёл дальше, надеясь, что такая его небрежность к чужой заботе ускользнёт от внимания похмельного Волчонка.
— А Шень Юань, что значит её имя? — тут же вернул ему Сид, обрадованный такими откровениями.
— Юань — источник, начало реки, дословно. Образно — происхождение, — задумчиво пояснил Ноа. — Шень…
Цепляясь за укрытые пыльным мороком приблуды, пилигрим не удержался, провалился в один из дней его юности. Стоило в пальцах оказаться искусной, но беспощадно старой и осыпавшейся кисти с нефритовой ручкой.
Весенний пик с лихвой оправдывал своё название. Всюду, куда падал взор Молодого Господина Янь, пестрили неувядающие цветы персиковых деревьев. Кто-то из учеников лениво поглядывал сквозь круглые окна, кто-то настырно лепил кляксы на припудренной бумаге. В просторной беседке клубился дым курильницы для благовоний: жасмин и что-то ему незнакомое, неузнаваемое даже спустя более девяти сотен лет. Дым танцевал с мелкими крупицами влаги от шумного водопада. Даже здесь, в Порту, был слышен его нежный шёпот.
«В Байцзясин<span class="footnote" id="fn_37526108_1"></span> три созвучных фамилии» — Он радостно лепетал с учёным видом, рассказывая не то учителю, не то бесстрастным и скучающим ученикам. Последние поглядывали на него с детской обидой, искоса наблюдая, как ловко он держал кисть и осанку. Мальчишка, не отрывая глаз от Старого Лиса, мерно плавающего меж коротконогих столов, продолжал:
«Шень как целебная трава от болей. Шень как княжество, упомянутое в Пятикнижие «Вёсны и Осени». Шень как обезьяна — девятый из двенадцати циклических знаков!» — Мастер, наконец, обратил на него внимание. В янтарном взгляде плескалось тепло и улыбка, но в противовес ядовитыми каплями упала строгость:
«Выйди вон. Что Юному Господину дозволено, то моему ученику недопустимо. Этот ученик наказан за бахвальство».
Первый урок, на котором адептам полагалось обучаться письму, научил его помалкивать: когда не прозвучал вопрос, если не знаешь ответ. Научил говорить ёмко и без излишеств, строго и только по делу.
— Шень? — нетерпеливо повторил Волчонок Сид. — Ты что, уснул, старик?
Ноа поднял на него немигающий взгляд и сухо пожал плечами: чего он так и не узнал, в отличии от прочих учеников, так это фамилии Мастера-пьяницы.
Раздражённого вздоха он уже не услышал. Скользя пальцами по холодному камню, выискивал старческие морщинки и трещинки на нефритовой кисти.
Воспоминания поднялись кручей сажной пыли чернильного камня, всего парой клякс на жёлтой шероховатой бумаге. Под строгим взглядом отца он изо дня в день, долгие часы, от полудня до заката, корпел над даром никому не нужным письмом и каллиграфией. Стоило оторваться лишь на миг, заслышав шум, гомон резвящихся детей и смех прислуги, как пальцы обжигала боль. Тонкая бамбуковая рейка, казалось, всегда была в руках Главы Клана Янь, лежала в грубой хватке поперёк груди. Она всегда оставляла рваные киноварные полосы на мягкой коже.
— Ты не учил китайский? — отпрянув от трясины давно минувших лет, точно от удара по рукам, удивился он, выронив кисть.
Волчонок потупил взгляд, тихо выругался, уставившись на пилигрима окончательно трезво, вновь злобно, мрачно спросил:
— И что с того? — допив одним глотком горечь, собравшуюся на дне кофейной чашки, Сид стервозно уставился на него. Не дожидаясь ответа, вылетел из захламлённой комнаты, разрезая облака пыли. — Это теперь значит, что я второго сорта? — послышалось ещё более злобно, уязвлённо.
— Не значит… не важно, — устало выдохнул Ноа, потирая висок. Начать перепалку с диковатым Волчонком ему не хотелось. Потому он просто оставил своё мнение за ровным строем зубов и огляделся.
Противоположную стену занимали сплошь старые и в большинстве своём безвозвратно изъеденные книги в кожаном переплёте. Все без исключения на португальском, испанском и французском.
Быстро потеряв интерес к прочему хламу, Ноа выволок из кладовой приглянувшийся диван с парой кресел и журнальный стол. Выволок с большим трудом, треском в ноющих костях да под безразличный взгляд Волчонка. Просить о помощи ему не позволила гордость, а Сиду в свой черёд предлагать её надоело. Скептически осмотрев поредевшую на богатства комнату, пилигрим мазнул взглядом по старинному зеркалу в потолок и, заприметив на вид обычную банку для круп с ржавой крышкой, прихватил и её.
Поймав ночную гостью в хрустальный плен, Ноа ещё не раз возвращался к кладовой, то и дело с интересом заглядывая на очередную полку в поисках какой-нибудь безделицы из далёкого прошлого. Припоминая, как и сам кипятил когда-то чайник на примусе или зачитывался книгами до утренних петухов под светом масляной лампады.
Теперь пилигрим сообразил, почему же соседи считали бывшего владельца квартиры колдуном: всё это богатство и впрямь походило на заброшенную лабораторию алхимика. Тут нашлась даже сахарная голова на подставке, аккуратно отёсанная специальным молоточком в идеальный круг и укутанная холщовой накидкой. Ноа сдёрнул ткань небрежно врезал по белой глыбе и отколол себе маленький кусочек сахара. Не удержался и прихватил её с собой на кухню. Не то, чтобы он любил сладкое, но иногда хотелось.
Пилигрим мазнул взглядом по полкам и задохнувшись пылью вышел вон. Старинные штофы для виски, стеклянные чернильницы, причудливые пепельницы, баночки для специй и прочая утварь не моложе восемнадцатого века наверняка вызывала у современного человека ассоциации с колдовством из-за причудливости своих форм. Но правда была скучна и недостойна слухов. Бывший обитатель убежища под стеклянной крышей был пьяницей, заядлым курильщиком и собирателем бесполезного хлама.
— А это у тебя откуда — неожиданно выдал Сид, выхватывая его из полудрёмных мыслей. А вместе с этим и банку из рук.
— На одном из цветов был кокон. Быть может, он вылупился, — солгал пилигрим, удивляясь ловкости своего ещё хмельного языка.
— Да не было там никаких коконов! — строго просипел Волчонок, всё порываясь завязать диалог с потерявшимся в пространстве пилигримом. Но тот лишь загнанно и хмуро смотрел за распахнутую дверь, складывал в рот острые куски битого сахара.
Что-то из раза в раз вынуждало его вернуться, ещё раз осмотреться. Однако, сколько бы пилигрим не бродил заучивающим взглядом по задохнувшейся в пыли комнате, ничего не сообразил. Глаза его спотыкались то о клубы пыли на рогатой люстре, то о зеркало и его каменное обрамление. Он подумал о том, что говоря «прятать ценное на видном месте», люди имеют ввиду именно такие места. Даже его пытливый ум и наученные замечать каждую мелочь глаза попросту терялись. Слишком много было мелочей. Пилигрим раздражённо дёрнул головой и окончательно запер загадочную кладовую.
Сид, так и не получив пояснений или хоть какого-то отклика, тихо выругался, с глухим стуком ударившись лбом в заметно израненное панно. Переодевшись в родные лохмотья, он встал у двери, дожидаясь, сам не зная чего.
«Прощания?» — усмехнулся Волчонок покачивая головой и последней попыткой ляпнул первое, что пришло на ум:
— А твоё имя, что оно значит? Ноа…
— Ничего, — слишком быстро и неожиданно резко бросил пилигрим, не удостоив его и взглядом. Очередной осколок сахарной головы так и не добрался до рта, выпал из дрогнувших пальцев и звонко разбился о мрамор столешницы.