Часть 5. Субботник. (2/2)

— Кирунь, а куда мы идем? — решил уточнить Валера, когда поле закончилось, и пара зашла в молодой лесок. — Я тебе, конечно, верю, но вот твои грабли довольно острые. Ты ими меня огреть не хочешь, а?

— Валер, я этими граблями уже одного лоха огрела, — ответила шедшая впереди Кира. — Вот идем закапывать.

Ее голос был настолько серьезен, что Валера напрягся.

— Ага, — пробормотал он, — отлично. Любовника хоронить будем?

— Да, — подтвердила Кира все также серьезно. — Он у меня как раз до твоего вчерашнего прихода гостил, пришлось с балкона его столкнуть, чтобы тебе не попался. А четвертый этаж, сам знаешь, есть риски не выжить.

— Шутишь? — уточнил Валера.

— А ты в пакетик загляни и узнаешь, — Кира, не глядя, протянула ему пакет. — И грабли, кстати, понеси, я устала уже.

Валера осторожно взял пакет и, не дыша, заглянул в него. В нем оказались небольшая лопатка, веник и банка лака с кистью. «Хорошо, — подумал он, выдохнув, — что Кира идет впереди и не видит моего позора».

— Ты что, правда поверил, что у меня там труп? — не оборачиваясь, весело спросила Кира.

— Знаешь, на улицах на такое насмотришься, что и в детей-каннибалов поверишь, — ответил Валера. — Женщины только кажется хрупкими существами, а на деле не хуже мужиков убивать могут.

— Вот и зачем тебе эта улица, — вздохнула Кира, — если там такое творится.

Валера хотел возразить, как они вышли из лесочка на поляну. Перед ними на сотни метров вперед простиралось кладбище.

— Почти пришли, — сказала Кира, — нам ещё метров триста направо. Смотри не потеряйся. А то мертвецы сожрут.

— Кир, ты же говорила, что мы к маме твоей едем? — уточнил Валера, полный нехорошим предчувствием.

— К маме, к маме, — подтвердила Кира, обходя каменные надгробия. — Ты не бойся, знакомство гладко пройдет, она тебе ничегошеньки не скажет.

Валера не нашелся, что ответить.

Через несколько минут они дошли до небольшого участка без оградки. В молодых зарослях крапивы угадывалась могила, над которой стоял покосившийся деревянный крест. Кира достала из пакета перчатки и ножницы.

— Знакомься, Тамара Ильинична, — сказала она, глядя на крест — А это, мама, мой Валерчик. Я пока буду крапиву срезать, а ты можешь граблями поработать, за лето столько веток нападало. Перчаток вторых нет, уж извини, я не рассчитывала на компанию.

Валера согласился и взялся за грабли. Работали они молча. Когда парень закончил, Кира скомандовала взять в пакете лак и кисть и направила его лакировать крест. К концу лакировки девушка закончила с крапивой и быстренько смела ее на дорожку между могилами.

— Надо бы ограду поставить, — сказала она, глядя на могилку, — и плиту какую-нибудь, да все лишних денег нет. Все на Анютку уходит да ее лечение.

— Кир, — аккуратно ответил Валера, — давай я помогу. Я потихоньку в дела вхожу, поднакоплю, и будет тебе и ограда, и надгробие, самые лучшие.

— Нет, Валер, — спокойно ответила Кира, — мне такие деньги не нужны. Знаю я твои дела, на своей шкуре испробовала. Неправильно это.

— Почему неправильно? — вспылил Валера. — Я же не убиваю никого, я честным делом промышляю, защитой. К тому же, у моих кафе есть, сейчас и я подтянусь, лаве пойдет.

— Валер, — Кира погладила его руку, все еще не глядя на него, — не надо, правда. Это сейчас ты «честным» делом промышляешь, Вахит мне тоже все сказки рассказывает о вашем кафе, о вашей крыше. Да только знаю я, чем это все закончится. Ты думаешь, я слепая, не вижу, как на улице ножом пырнуть могут посреди дня? Или, может быть, глухая, не слышу выстрелов по ночам?

— Кира, — Валера попытался взять ее за руку, но девушка шагнула назад и присела на лавочку перед соседней могилой.

— Валера, что ты знаешь о моей семье?

Валера покачал головой.

— Только то, что твою маму зовут Тамара Ильинична. И что вы жили в том доме с ней и твоей бабушкой.

— Правильно. Да ты садись, — позвала его Кира и продолжила. — Мама родом из села, в молодости смогла поступить в техникум в Казани, там встретила моего папку. Она красавицей была, он не хуже, добивался ее год. Она потом жалела, что вышла за него — вскоре после свадьбы оказалось, что он в одной из группировок участвует, просто все это время шифровался хорошо. А после свадьбы смысла скрывать не было, да и драки между группировками участились. Мне лет 5 было, когда папка стал все чаще домой с кровавым лицом приходить. Помню, однажды его пацаны его притащили, разбитого всего. Какая-то банда подстерегла и гаечными ключами избила. Мама долго его на кухне зашивала, в больницу же не пойдешь — там с такими не церемонились.

Валера нахмурился. Чувствовал он себя гадко. Так вот почему она на больнице не настаивала, ничего не спрашивала толком — и так обо всем знала, уже была свидетельницей схожих событий. Да и пока история до чертиков походила на их. Только добивался он ее пока меньше. Смотреть на Киру было страшно — таким спокойным голосом она все рассказывала. Могильным.

— А потом мы с мамой обратно в село уехали, к деду с бабкой, — продолжала Кира. — Мне лет шесть было. Отец настоял, чтобы нас это не коснулось. Раз в месяц телеграммы присылал, периодически приезжал навестить. И каждый раз он был разукрашенный: то глаз подбит, то рука сломана. Однажды побритый приехал — его кто-то по голове ломом приложил, пришлось брить, чтобы рану зашить. И каждый раз он был все страшнее.

Голос Киры дрогнул, и Валера, набравшись смелости, посмотрел на нее. Девушка сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и, не отрываясь, смотрела на крест. Ладони ее подрагивали.

— Он и раньше был темпераментным, а тогда совсем с катушек съехал. Все время обвинял маму в том, что она за его спиной шашни с деревенскими крутит, что она его не ценит, что я не от него. А потом начал ее бить.

По щеке Киры скатилась слеза, и Валера не выдержал. Он аккуратно взял ее ладонь в свою, а другой рукой приобнял, притягивая к себе. Девушка словно не заметила этого, находясь в кошмарах воспоминаний.

— Так продолжалось год. Дед к тому моменту уже скончался, а бабушка была совсем плоха, с кровати не вставала. Он приезжал с гостинцами, пил за накрытым к его приезду столом, обвинял маму в изменах, бил ее и уезжал. Иногда он мог и меня поколотить, все говорил, что у меня нос не его и разрез глаз чудной. А у меня были его глаза, скотина.., — свободной рукой Кира утерла слезы и шмыгнула носом. — А потом он перестал приезжать. Спустя пару месяцев мама уехала в Казань, чтобы найти его, а вернулась только через неделю, со сломанным носом и рукой. Оказывается, он там, в городе, завел себе новую жену, а про старую просто забыл. Про меня и говорить нечего, он к тому моменту окончательно убедил себя в том, что я не его дочь…

Кира замолчала и впервые за свой рассказ подняла глаза на Валеру. Приобнимая ее одной рукой, он смотрел на нее так доверчиво и внимательно, что девушка не выдержала. Она зарыдала, трясясь всем телом. Валера в тот же момент притянул ее к себе и обнял обеими руками. Кира уткнулась носом ему в грудь и обняла за спину. Впервые за много лет ей было с кем разделить свое горе. Она никогда не жаловалась на свою жизнь, даже маме, не считая свою беду чем-то особенным — было и было. Многие из ее поколения жили точно также, и Кира никогда не позволяла себе расклеиться. Она жива, здорова, а, значит, все у нее будет. Но злая обида на отца, колючая горечь за судьбу матери все эти годы копились в ее душе, раз за разом откладывая семена недоверия и настороженности. Никому нельзя верить. С этим девизом Кира шла по жизни, и где она оказалась?

«У могилы матери, рыдая на груди у бандита, — горько подумала она, — и самое страшное, что этому бандиту я верю».

Спустя минут пять Кира затихла, продолжая обнимать Валеру за талию. Отрываться от него не хотелось — ей было стыдно и одновременно очень уютно, словно парень был единственным островком тепла на всей планете. Валера все это время успокаивающе гладил ее по спине и шептал какие-то глупости про то, что она сильная, смелая и со всем справится, и Кире очень хотелось запомнить каждое его слово.

— Когда мне исполнилось 17 и я закончила школу, — подтягивающим голосом продолжила она рассказывать в Валерину футболку, — я переехала в Казань. Поступила в училище, по стопам матери пошла. На швею отучилась. Я только устроилась на завод, как ко мне пришли из милиции. Оказалось, что их.., — Кира громко высморкалась в платок, — подай водички, пожалуйста.

Валера достал бутыль с водой из пакета, и Кира жадно сделала несколько глотков.

— Подставляй ладони, — сказал Валера, — тебе умыться надо.

Кира согласно протянула руки, и Валера налил на них воду. После умывания ей правда стало легче. Кира снова высморкалась и продолжила.

— В общем, отца и его новую пассию расстреляли в машине, когда они возвращались из ресторана. Это было три года назад. У них осталась дочка — Анечка, а из родственников никто ее приютить не мог. Со стороны отца все умерли, со стороны матери — то ли отказались, то ли пили много — я не вдавалась в подробности. Вот они на меня и вышли. Ирина, сотрудница по делам несовершеннолетних, человечная оказалась, пыталась Анечке помочь, чтобы она в детдом не попала. А я не смогла отказаться, сестра все-таки, тем более мелкая совсем, ей лет 5 было.

Кира снова обняла Валеру и уткнулась в плечо, не желая видеть его лицо. Слишком ярко на нем читалось сочувствие.

— Ты, Валер, меня не жалей, — тихо сказала она. — Ты лучше выводы сделай. Отца в 91-м расстреляли, и жену его не пощадили. Я не хочу такого же конца.

Валера только крепче обнял Киру, поглаживая ее по голове. Слова не шли. Он всегда видел Киру как сильную, смелую женщину. Крепкую и готовую на все ради дорогих ей людей. Конечно, головой он знал, что женские слезы — это нормально, но видеть Киру плачущей — ее страдания затронули что-то новое в его душе, что-то, о чем он давно позабыл.

Она была права — за время его отсидки на улицах многое поменялось. Раньше тебя могли избить, если нарваться — можно было огрести ножом в ногу или ломом по голове, но целенаправленно никого не убивали. Сейчас же он провел на свободе несколько месяцев и уже насмотрелся на перестрелки, заказные убийства и заложенные в подъездах мины.

— Спасибо тебе за ночь, правда. Ты не должна была этого делать. Я возвращался в другую Казань, — наконец сказал он, надеясь, что его голос звучит уверенно. — Все эти пять лет я жил мыслями о мести гаденышу, который меня посадил, и мечтами о порядке на улице, которая меня воспитала. До колонии долетали слухи в разборках в Казани, но я не представлял, как все происходит на самом деле. Я даже не знаю, чего я хочу теперь.

— Валер, — тихо сказала Кира, отрываясь от его плеча, — скажи честно — ты хочешь семью?

Валера лишь покачал головой.

— Родная, я… — он запнулся, не найдя слов. — Я хочу, но…

— Вот именно, — грустно улыбнулась Кира, разрывая объятья — поэтому не разбрасывайся, пожалуйста, словами. Родная, любимая — я же могу и поверить. А я очень не хочу, чтобы мне снова разбивали сердце.

Несколько минут они сидели молча. Кира смотрела на крест, а Валера разглядывал свои руки. Раньше он считал их руками настоящего пацана — грубые, крупные, в мозолях и царапинах, его кулаки ломали носы на раз два. Но он больше не был пацаном — он был мужчиной. Разве такими руками он будет обнимать свою дочь? Он помнил кулаки своего отца — такие же большие и грубые. Такими руками он частенько поколачивал Валеру.

— Валер, ты иди, — наконец сказала Кира, — мне нужно побыть с мамой наедине. Тут по тропинке недалеко, остановка обратно на другой стороне, у второго с края дома. Найдешь?

Валера не хотел оставлять ее одну, но, глядя в ее печальные глаза, не смог отказать. Он поцеловал ее в лоб, стараясь сделать прикосновение как можно нежнее, и потрепал по плечу.

— Позвонишь мне, как приедешь? — попросил он.

— Я не уверена, что вечером у меня будут силы на кафе, — ответила она.

— Нафиг кафе, — сказал он. — Просто позвони, чтобы я знал, что ты добралась.

Она улыбнулась и поднялась вслед за ним. Встала на цыпочки, положив руки ему на плечи. И аккуратно поцеловала в уголок губ.

Валера застыл от мимолетного движения. Кира оторвалась, внимательно посмотрела на него и снова чмокнула в губы, задержавшись на пару секунд.

— Хорошо, — она шагнула назад и снова улыбнулась, — позвоню. А теперь иди.

Валера неуверенно помахал ей рукой и медленно попятился назад, не желая отводить от нее взгляд. С каждым его шагом Кира становилась все грустнее.

— Валера, — не выдержала она.

— Да? — встрепенулся парень.

— Пожалуйста, подумай над моими словами. Ты мне не безразличен, совсем наоборот, но я правда не смогу так жить. Пожалуйста.

Кира выглядела так серьезно и печально, что у Валеры защемило сердце.

— Я подумаю, — пообещал он и развернулся, ускоряясь.

Ему многое нужно было обдумать.