Глава 24. Пиксельное сердечко (2/2)

Спустя какое-то время Скарамучча первый робко произнёс:

— Привет.

— ...Привет, — повторил за ним Кадзуха, словно загипнотизированный. Его «мираж», как оказалось, всё-таки обладал речевыми навыками.

Внешне он и правда был далёк от призрака: белая кожа щёк розовела на глазах, а свободная рука не свисала безвольно вдоль тела — она пряталась в карманах зауженных штанов. Грудь под фиолетовой рубашкой тоже вздымалась весьма отчётливо.

Куда ни глянь, все факторы говорили о том, что перед Кадзухой стоял настоящий человек. Но с его мыслями это никак не вязалось. Скарамучча с букетом хризантем — такую сцену только наглухо отбитая голова может сочинить. Он ведь сам всегда говорил, что недолюбливает растения из цветочных магазинов. Даже на бонсай Кадзухи косился с недовольным прищуром, когда был у него в общежитии в последний раз.

Да, это точно галлюцинация от недосыпа. Скарамучча и без цветов не пришёл бы к нему. Он был слишком зол и обижен, именно поэтому предпочитал держаться на расстоянии последние дни.

«Надо снова попробовать поспать, чтобы успокоиться».

Оставив иллюзию без внимания, Кадзуха устроился на боку, спиной к стене, и накрылся целиком негреющим покрывалом, ожидая момента, когда сон сменится действительностью.

После этого у двери раздалось шарканье уличной обуви, которое встретилось с топотом подошедшей обратно медсестры.

— Э-эм... — недоумевающе протянула галлюцинация. — Вы вроде говорили, что у него с животом проблемы, а не с головой.

— Не переживайте. Наверное, молодой человек просто утомился. Вы можете оставить вещи на тумбочке и прийти попозже или подождать здесь, пока он не отдохнёт.

— Понял.

Женские шаги растворились где-то вдали, и в палате воцарилось безмолвие.

Некоторое время оно не прерывалось, а потом Кадзуха услышал бумажное шуршание неподалёку и различил два весьма чётких аромата: свежих цветов и пряного кофе вперемешку с табаком. Что-то привычно-непривычное, но однозначно родное. Странное сочетание дарило утраченное ощущение мягкого комфорта.

Сделав два глубоких вдоха, Кадзуха осторожно выглянул из-под одеяла и увидел на прикроватной тумбе рядом с блистером от таблеток и стаканом воды букет, который Скарамучча ранее держал в руках.

— Надеюсь, у тебя нет аллергии, — зажато произнеслась короткая фраза, и едкое смешение начало пропадать, растворяясь в навязшей стерильности.

«Нет, это уже перебор».

Что-что, а запахи во сне никогда не были такими стойкими. Сейчас же от них в носу столь явно чесалось, что хотелось чихнуть.

Кадзуха резко скинул с себя одеяло и сел, свесив ноги с койки. От внезапности Скарамучча отпрыгнул в сторону подобно коту, заметившему на полу огурец.

Они опять нелепо переглянулись, ничего не говоря. Скарамучча теперь смотрел вперёд с некоторой настороженностью, а Кадзуха не мог заставить себя полностью сомкнуть упавшую от удивления челюсть. Сверху было хорошо видно, что лепестки цветочных помпонов на тумбе примялись под собственным весом. В букете их находилось около пятнадцати штук, если оценивать навскидку.

«Ох...»

Значит, это действительно происходило взаправду? Самый настоящий живой Скарамучча явился к нему в больницу с пышной связкой хризантем, которые сам на дух не переносил. Он что, больше не злился? Не ненавидел Кадзуху за разбитое сердце? Или просто с помощью подарка захотел обрезать тончайшую ниточку их отношений, поставив в них точку?

— ...Почему ты здесь? — главный вопрос озвучился непроизвольно.

Скарамучча нахмурился. Выдержав некоторую паузу, он ответил:

— Раз ты болеешь, тебя должен кто-то навестить. По-моему, это логично. Не думаю, что тебе самому кайфово в одиночку здесь матрас пролёживать, — он говорил с такой интонацией, словно объяснял младшему школьнику базовые правила пожарной безопасности. Кадзуха же, судя по всему, уже ментально деградировал до воспитанника ясельной группы.

Сердце торопливо застучало.

«Но... я думал, ты больше не захочешь меня видеть...»

— Спасибо, — через время сказал Кадзуха, глядя в ноги и неосознанно комкая пальцами простынь, — мне очень нравятся хризантемы, у них приятный запах, — для чего-то добавил он после благодарности.

Скарамучча промолчал, чутка переминаясь на месте, подвигал манжеты на рукавах и засунул вторую руку в свободный карман рубашки.

Его взгляд принялся неторопливо изучать окружение. Начав с потёртых жалюзи и закончив тумбой с ободранными углами у изголовья металлической койки. Затем он глянул на забинтованной локоть Кадзухи и заметно помрачнел.

— Что тебе поставили? — в вопросе проявился низкий тембр, нетипичный для него. По коже пошли мурашки.

— Язву желудка, — ответил Кадзуха без подробностей.

Диалог клеился очень плохо, да и сам клей отличным качеством не отличался. У обоих не было в запасе подходящих слов, которые бы компенсировали четыре дня молчаливых переживаний до прежнего уровня. А могло ли вообще всё вернуться к исходной точке? Был ли у них шанс снова чувствовать себя спокойно и открыто рядом друг с другом?

— Ясно.

Скарамучча вздохнул и потёр переносицу указательным и большим пальцем. Кадзуха посчитал, что он сильно раздражён из-за необходимости быть здесь, поэтому не осмелился придумывать оправдания и рассказывать утопическую сказку о хорошем самочувствии. Ему не хотелось больше лгать Скарамучче. Он точно не заслуживал всего этого.

— И надолго ты тут?

— Нет. Максимум на неделю или две. Врач сегодня точно скажет.

— Гм.

Скарамучча был немногословен, поэтому его истинные эмоции читались слабо. Кадзуха особенно тяжело переживал моменты, когда он замолкал, и старался по-максимуму разбавить их хоть чем-то:

— Аякс сказал, что ты совсем перестал ходить на пары... Пожалуйста, не забрасывай учёбу. Я очень не хочу, чтобы у тебя снова были проблемы.

«И зачем я вообще это говорю? Так ли это важно сейчас?»

— Хорошо, — интонация отдавала дискомфортом. Неудивительно: оба прекрасно понимали, в чём была истинная причина его прогулов.

Кадзуха знал, что слабее влияния кармы, поэтому не мог признаться, когда призрак прошлого сверлил в душе сквозное отверстие. Это было мучительно до невыносимости. Тёмная тревога воплощалась в суетливом ёрзанье и частом покусывании нижней губы.

— Живот сильно болит? — уточнил Скарамучча, заметив изменения в его поведении.

— ...Нет.

Кадзуха сглотнул и опустил голову, продолжая мять в ладонях простынку. Ему нечего было ответить. Он планировал сказать абсолютно другое, но планы стремительно рушились прямо на глазах. Изо рта вылетали сплошные рядовые фразы, от которых не было толку.

— Это хорошо. По правде, я сначала думал, что ты вообще откинулся, хах, — от внезапной честности стало не по себе. Усмешке не удалось затенить боль, нашедшую в душе особый отклик. — Твои придурки-одногруппники такие эмоциональные, что не смогли даже ситуацию нормально описать, — Скарамучча опустил голову, выдохнув. — Радует, что хоть по телефону мне сказали всё, как есть.

«Ужас...»

К сожалению, Кадзуха мог представить то, как сильно он беспокоился, поверив в его смерть. Это морально добивало, выдавливая изнутри остатки поломанного стержня.

Хотелось встать, подойти и утешить, но у него не было такого права. Всё же это Кадзуха заставил его испытывать страшные страдания. Слова поддержки или внезапные объятия будут выглядеть слишком лицемерно сейчас.

— Я должен был сразу связаться с тобой, как только меня забрала скорая, но забыл... — стеснённо выдавил Кадзуха, борясь с бешеным шквалом чувств. — Извини меня.

Несмотря на то, что телефонная связь у них не ладилась, он мог спокойно попросить Аякса поговорить со Скарамуччей, но не сделал этого.

Он бросил его наедине со страхом после того, как пообещал никогда не бросать. Проигнорировал проблемы, отринул чувства. Лишь по счастливой случайности Скарамучча ещё не поприветствовал Томо на небесах. Он лично являлся воплотителем этого кошмара.

Он был во всём виноват...

— Идиот, — вдруг выпалил Скарамучча, — ты не виноват ни в чём, — сердце осело где-то на дне грудины. Наигранная непосредственность больше не улавливалась. Её сменил ровный серьёзный тон. — Это нормально забывать о чём-то, когда чувствуешь себя уставшим и задолбанным. А вот брать на себя ответственность за вещи, на которые даже повлиять никак не можешь, космически тупо. И ты почему-то этим постоянно занимаешься.

Кадзуха медленно раскрыл и снова закрыл рот, обдумывая услышанное. Он даже не размышлял об этом раньше. Неужели те события, которые регулярно мучили его, с самого начала были ему неподконтрольны? Действительно ли он не мог ни на что повлиять?

— Ты правда так считаешь?

— Да, — Скарамучча кивнул. — Ты очень часто просишь прощения за мелочи и то, что от тебя не зависит. Да и в извинениях есть смысл только, когда ситуацию ещё возможно исправить, поэтому сейчас твои слова звучат как просто бестолковое сотрясание воздуха. Ты уже в больнице, уже с язвой. Лучше прикрой варежку и думай о том, как бы поскорее выздороветь.

Сухая прямолинейность принесла желаемое облегчение.

Кадзуха кивнул и в тысячный раз пробежался глазами по облезлой больничной стене. Когда же он захотел заглянуть в окно, неожиданно для себя понял, что Томо больше не было в палате. Куда же он пропал?

— Ладно, — бахилы, в которые были упакованы ботинки Скарамуччи, зашуршали, когда он вновь зашаркал ногами, — я убедился в том, что ты жив, поэтому ухожу.

Силуэт начал отдаляться в сторону двери, и паника ободрала ошмётки смятых душевных лоскутов. Кадзуха недооценил ситуацию: связь, образованная вновь, больше не была такой крепкой, как до их поцелуя. Скарамучча может просто уйти и не вернуться. Выключить телефон и больше не читать СМС-ки, не навещать в период болезни и после неё. Он имел полное право на это.

Но Кадзуха по натуре был эгоистом, поэтому не хотел ему его давать.

— Стой!

Фигура замерла на полпути.

«И что же мне сказать? Ох, почему же тело так трясёт?»

— Тебе плохо стало? Я позову врача, — сказал Скарамучча с долей обеспокоенности и опять зашагал к выходу.

«Нет! Нет! Нет!»

В горле запершило, а воздуха словно стало в два раза меньше, чем секунду назад. Кадзуха нервно копался в скомканных предложениях, крутящихся на уме, но ни одно не подходило.

Погодите...

Чересчур долго мозг игнорировал важное изменение: Томо ведь исчез! Раньше такого никогда не случалось. Возможно, он всё же сжалился над ним? Стоило хотя бы попытаться выяснить...

— Не надо! — услышав ещё один громкий протест, Скарамучча чуть не укоренился в больничной плитке, после чего выпрямил спину и поправил низ рубашки. Кадзуха смочил горло слюной и сказал уже спокойнее. — Не зови никого, я нормально себя чувствую. Я хотел сказать... Можно я отдам тебе одну вещь, прежде чем ты уйдёшь? Прошу тебя. Только это.

Напряжение уже насквозь пропитало воздух, начав ощущаться сильнее антисептиков, но аромат цветов придавал чутка уверенности. И Кадзуха не ошибся: Скарамучча согласился, несмотря на то, что пока не понимал суть столь внезапной просьбы.

— Хорошо.

— Там мой рюкзак лежит, — рука указала ровно в угол позади двери. — Передай его, пожалуйста. Прости, что утруждаю.

— Ничего, — буркнул Скарамучча и послушно поднял рюкзак с пола.

«Ой...»

Выходит, Кадзуха взаправду извинялся так часто, что уже сам перестал это замечать. Всё же ему стоило побольше времени уделить тому, чтобы всё переосмыслить.

Взяв из протянутой руки вещи, он похлопал по краю постели, приглашая Скарамуччу присесть. Тот несколько секунд мешкался, но после безропотно опустился рядом. С самой первой секунды от него веяло отстранённостью, поэтому Кадзуха ошибочно предположил, что он раздражён. Однако сейчас уже думал иначе, прислушиваясь к нарушенному сердечному ритму: их сердца волновались в унисон, не перебивая друг друга. И эта физиологическая аномалия роднила их даже больше, чем постоянные разговоры про учёбу и совместные прогулки до увеселительных мест.

— А сейчас закрой глаза.

— Зачем..? — уверенность окончательно исчезла из голоса Скарамуччи, но Кадзуха, напротив, преисполнился ей.

— Просто послушай меня. Это нужно ненадолго.

Наверное, он впервые за день говорил так настойчиво, поэтому просьба беспрекословно выполнилась. Скарамучча опустил веки и перестал двигаться, словно любое шевеление грозило ему мгновенным уничтожением. Немного погодя бегунок двинулся по молнии вниз с металлическим жужжанием, открыв самый объёмный отсек сумки. К своей радости, Кадзуха быстро нашёл то, что искал, поэтому также торопливо вернул застёжку на первоначальную позицию. Затем его пальцы аккуратно коснулись холодной ладони, покрытой мелкими царапинами. Эти следы не были глубокими как те, что изранили кожу с внутренней стороны. Вероятно, их оставил своему хозяину непоседливый кот за активной игрой.

Скарамучча резко дёрнулся, как только Кадзуха дотронулся до него.

– Что... ты делаешь?

– Не открывай глаз, пожалуйста. Я сейчас тебе покажу.

Его реакция понятна. Пускай он и не помнил, но наверняка сильно опасался того, что правда о его шрамах вскроется. Однако Кадзуха не собирался доводить до этого. Опрометчивость только повлечёт за собой худшие последствия. Ничего страшного, если не вся ложь будет раскрыта сразу.

Лишь когда напряжение в его позе и на лице явно спало, Кадзуха медленно приподнял ладонь левой рукой. Сгинать локоть было всё ещё неприятно из-за плотно примотанного катетера, но это не виделось препятствием. Тропа уже была полностью расчищена от реальных преград.

Румяное лицо Скарамуччи смотрелось ровным и гладким, будто отлитым из фарфора. У Кадзухи даже возникло спонтанное желание проверить на ощупь, была ли его кожа настоящей или лишь качественной имитацией.

Сердечный тайфун набирал обороты. Если сейчас он внезапно столкнётся с чужим, неизвестно куда приведёт курс эти непредсказуемые циклоны, слитые воедино. Чтобы избежать катастрофы, Кадзуха постарался выровнять дыхание.

Он сжал расцарапанные фаланги чуть сильнее, и через пару секунд тишина в палате прервалась щелчком металлической застёжки.

— Можешь смотреть.

Скарамучча открыл глаза, вытянул перед собой нехотя отпущенную ладонь и ошалело вытаращился на неё.

— Это...

Кадзуха даже немного смутился. Всё это время он был в курсе того, что Скарамучча знал о подарке, но удивление в его глазах не выглядело поддельным. Ярко-ультрамариновый ремешок свободно свисал с тонкого запястья, но всё равно смотрелся крайне удачно на нём. Как Кадзуха и рассчитывал.

— Что это..? — растерянно повторил Скарамучча, вращая на кисти предмет.

«Ты же знаешь».

Если бы тем днём Кадзуха не надел на себя свой браслет, то никогда бы не понял, куда затерялся чужой. К счастью, паника от безрезультатных поисков быстро сошла на нет: для этого хватило одного маленького сигнала. Главным же доказательством стало нахождение пропажи в выдвижном ящике стола. В тот же день, что Скарамучча побывал у него в гостях.

Возможно, он просто не смог разобраться сам, ведь смысл сигналов терялся, когда они были односторонними.

Вместо ответа на вопрос Кадзуха приподнял рукав кофты на правой руке и открыл вид на красный ремешок своего браслета, который всё ещё находился при нём. Под пристальным немигающим взором он несильно стукнул по кнопке включения, чтобы на экране высветилась ровная линия. Два нажатия по сенсору, и линия уже не ровная, а дёргающаяся, как разогнанный пульс. Но самое важное — это...

Скарамучча подавился воздухом, когда его устройство тоже включилось, а после внезапно завибрировало на запястье: у синего браслета возникла такая же линия, которая начала синхронно прыгать вместе с первой, подражая показателям пульсометра.

Через пару секунд движение стихло одновременно на обоих экранах. Покрытое румянцем лицо исказилось от изумления.

— Это браслет прикосновений, — пояснил Кадзуха. — Он передаёт касания на расстоянии в виде вибраций.

— Ты говорил, что эта штука просто измеряет пульс...

— Извини, я не хотел тебе лгать. Просто я планировал отдать тебе его чуть позже.

— Отдать мне..?

— Да, это подарок для тебя.

Впервые Скарамучча представал перед ним настолько потерянным, будто грань действительности ускользнула от него. То, как он пару мгновений перебрасывал взгляд с браслета на Кадзуху, а после застыл, завороженно проводя пальцем по тусклому экранчику, согревало лучше любых слов. Кадзуха мысленно отнёс этот момент к списку драгоценных.

— И как я должен это понимать? — спустя время уточнил Скарамучча, будто чувствовал в происходящем скрытый подвох.

— Я долго обдумывал то, что случилось на крыше, — на этих словах он заметно напрягся, но, к счастью, повторно убегать не стал. Кадзуха старался касаться острой темы осторожно, чтобы не ранить сильнее. — Тогда я растерялся, поэтому не успел ответить тебе, а потом не знал, как мне следует извиниться перед тобой.

Скарамучча свёл брови на переносице. В его выражении читалось разочарование и глухая боль, обволакивающая душу.

— Если ты решил меня послать, то мог придумать менее жестокий способ.

— Ты не понимаешь. Я хочу сказать о другом.

— В смысле?

Заключив, что подбор правильных слов — явно не его конёк, Кадзуха перешёл сразу к действиям. Он зажал пальцами одновременно кнопку сбоку и на экране, а когда отпустил, на браслете отобразилась уже другая картинка: линия замигала и свернулась, став округлой. Вскоре сияющим белым цветом уже горела не она, а крошечное сердце, стучавшее тихо и монотонно, в отличие от их неспокойного вихря.

Пока Скарамучча не мог отвести от браслета глаз, Кадзуха поддался своему спонтанному желанию и мягко провёл ладонью по фарфоровой щеке — настоящей коже живого человека.

— Знаешь... ты тоже очень красивый, — произнёс он почти шёпотом.

Теперь карма не подставляла под ноги капканы и не приносила смертельное удушье. Она ушла, временно или навсегда — неизвестно. Но даже, если она вернётся, он не заберёт назад благодарность за этот кратковременный шанс. Шанс вновь обрести позабытое счастье.

— Я люблю тебя, — наконец нежно прозвучали правильные слова.

Тремор чужих рук был настолько сильным, что стал заметен без приглядок. Казалось, ещё чуть-чуть, и их обладатель просто потеряет сознание.

Но Кадзуха больше не переживал. Чтобы развеять остаточные сомнения, он широко улыбнулся и крепче сжал в ладони подрагивающие кончики пальцев. Вскоре за этим браслет с ультрамариновым ремешком издал ещё одну вибрацию, и на его экране с новой силой забилось маленькое пиксельное сердечко.

«С прошедшим днём рождения, Скарамучча».