Часть 3 (1/2)
Чхве Су Бонг в очередной раз стоял на бесконечно долгой службе. В нос лился до тошноты знакомый душный запах сандала и ладана, пока монотонный голос читал непонятные ему слова, называемые молитвой. Каждый вздох — это приступ тошноты, каждый звук — эхо лжи, в которой он жил. За что они молятся, мужчина давно уже не помнил, как не помнил о причинах своего здесь нахождения. Грехи? Да, наверное. Здесь по другой причине-то и не бывают люди. Каждый стремиться скрыться от глаз того, кого все называли Господом, от глаз того, чья кара страшила глупые человеческие создания. Он чувствует тяжесть креста под служебными одеждами, знает, что в нём находится его собственное искушение, его грех, но это лишь заставляет уголки губ чуть подёргиваться в попытке растянуться в улыбке. Су Бонг был отчаянным грешником, скрывающим свои помыслы за рясой священника.
Ладан и сандал забивали нос почти удушающе, с икон святые продолжали бесстрастно взирать на людей под высокими сводами, эхом разносящими каждый звук. Отсюда хочется сбежать, скрыться от тяжести вычурных слов на латыни, от глубинного людского страха, от лжи и двуличия людей, что пришли на службу. Каждый звук, каждый вздох, каждое произнесённое слово — это пытка. Он чувствует всепоглощающее отвращение к себе. Молитвы должны очищать разум, дарить облегчение и спокойствие, но Су Бонг чувствует себя ещё грязнее, что хочется содрать с себя кожу, что хочется не чувствовать ничего, ведь отвращение к себе едким газом наполняет лёгкие вместе с сандалом. Он хочет забыться.
Руки дрожат, скрытые длинными рукавами чёрной рясы, все мысли сходятся лишь на кресте, в котором лежит немного разноцветных таблеток, дарящих удовольствие. Нужно дотерпеть до конца службы.
Душно. Губы снова и снова шепчут слова, выжженные на подкорке сознания. Слова, которые никогда не могли ему помочь.
— Брат Су Бонг, вам нездоровится? — тихий, едва слышный голос мужчины рядом.
Диакон аж вздрогнул от неожиданности. Руки, сложённые для молитвы, прошила мелкая дрожь, которую он усилием подавил. Кажется, обратившегося к нему мужчину звали Нам Су. Или Нам Гю? Чхве Су Бонг не помнил точно. Знал только, что его недавно перевели в их церковь.
— Всё в порядке, брат, — так же тихо ответил он наконец, избегая обращения по имени. — Не будем мешать службе.
Чхве Су Бонг стиснул зубы, чувствуя, как под рясой влажно проступает пот. Запах ладана, приторно-сладкий и удушающий, смешивался с ещё более неприятным амбре человеческого страха и потливости, витавшим в переполненном храме. В этой адской какофонии звуков и запахов взгляд мужчины скользнул по брату по вере, стоящему рядом. Резкие, но не отталкивающие черты лица, узкие глаза, широкий лоб... Он выглядел совершенно обычно, даже, можно сказать, заурядно, однако что-то в нём цепляло взгляд, заставляло хотеть рассмотреть ещё ближе, возможно, даже потрогать. Лицо Нам Су, спокойное и беспристрастное, было намного интереснее службы, и Су Бонг остановился на нём.
Он отвёл взгляд, принуждая себя перестать смотреть так навязчиво и сосредоточиться на служении, но мысли упорно возвращались к Наму Су. Его простые, сухие руки с от чего-то прикрытыми тканью запястьями, словно ряса была ему велика, скромно сложенные перед грудью, казались Су Бонгу необычайно притягательными. Он представил, как они легко окружают его собственные запястья, как тепло его кожи передаётся через ткань рясы… Су Бонг вздрогнул, отгоняя непристойные мысли, уже начинающие формироваться в голове. Это было недопустимое, но такое желанное святотатство. Он знал — позволь он себе чуть больше, и остановиться будет уже невозможно. Хотя нет. Уже сейчас остановиться было подобно смерти.
Мужчина напряг память, силясь вспомнить, что говорили о Нам Су другие люди в церкви. Выходило не так много. Су Бонг помнил, что в купальни он всегда ходил один, в одиночестве молился и ел, ни с кем близко не общался, словно отринув всё человеческое. Мужчина этому не верил.
Взгляд снова остановился на Нам Су, на его сосредоточенном, чуть бледноватом лице, на морщинке, залёгшей между бровей, на капельке пота на виске. Он выглядел так, словно нахождение здесь было пыткой. И это он ещё говорил, что Су Бонг выглядит болезненным. Сам-то ничем не лучше.
Вероятно почувствовав на себе пристальный взгляд, Нам Су, или быть может всё-таки Нам Гю, вновь посмотрел на него, чуть приподняв брови в немом вопросе. Весь такой собранный и совершенно спокойный. Су Бонг лишь покачал головой и вновь уставился на епископа, читающего утреннюю молитву.
Служба закончилась ровно в тот момент, когда терпеть уже стало в конец невыносимо. Люди и священники стали постепенно расходиться, толпясь у входов, тихо ругаясь и обсуждая что-то своё, никак не связанное со службой.
Су Бонг тоже поспешил к выходу, становясь частью этой пропахшей благовониями, пылью книг и чёрт его знает чем ещё толпы. До завтрака, если таковым можно назвать помои, какими кормили простых служителей, оставалось не больше двух часов. Мысль о нём не вызывала у Су Бонга ничего, кроме тошноты.
Мужчина никогда не молился в одиночестве: пока все правильные святоши стирали в кровь колени, вымальвая прощения у бездушного бога, он валялся на холодном полу, ловя глюки после очередной таблетки сомнительной дряни. Да и в бога, по правде говоря, мужчина не верил ещё с тех пор, как его горячо любимую матушку в порыве гнева убил не то сам отец-алкоголик, не то кто-то из его дружков. Бог не спас невинных, не наказал злодеев. Разве тогда есть этот самый бог? Именно в тот день, среди осколков разбитого мира и горечи утраты, в сердце Су Бонга умерла вера, которую ему так старательно прививала матушка. Осталось лишь пустое место, заполненное белым, холодным мраком.
Быстрыми шагами Су Бонг дошёл до своей комнаты, пусть и совсем маленькой комнатушки, зато без назойливых и склонных лезть не в свои дела соседей. Здесь пахло сыростью, плесенью и гнилью. В этом месте скрывались остатки его сломленных надежд, невыплаканных слез и невысказанной молитвы, которая, быть может, так и не найдет своего ответа.
Мужчина грузно опустился на жалобно скрипнувшую, никак не просыхающую из-за вечной влаги кровать. Руки, подрагивая, нащупали знакомый крест, в котором находилось его мимолётное блаженство. Выудив из него знакомую таблетку весёлого жёлтого цвета, он собирался отправить её в рот, погружаясь в забытье, когда в комнату постучали. Су Бонг вздрогнул. Таблетка медленно покатилась по полу. Быстро закрыв крест, мужчина спрятал его под рясу и хотел было подняться, чтобы впустить гостя, а заодно подобрать упавшую таблетку, но опоздал всего на пару мгновений.
Дверь отворилась и за ней показался Нам Су. Или, быть может, его именем было Нам Гю? Су Бонг не стал думать об этом сейчас. Мужчина между тем окинул быстрым цепким взглядом комнату, на секунду задержавшись на ярком жёлтом кружочке на полу. Тень улыбки промелькнула на его губах.
— Я беспокоился, что на службе вы, кажется, чувствовали себя неважно, брат Су Бонг, — голос диакона был спокоен и мелодичен, с лёгкой хрипотцой и какой-то особенной хитринкой. — Живя в таком убогом месте, немудрено схлопотать и воспаление лёгких, и что похуже.
Он покачал головой, словно сокрушаясь об условиях жизни здесь, но в его глазах читалось что-то иное — проницательность, знание, возможно, даже превосходство. Что-то неуловимо притягательное в нём заставляло Су Бонга молчать, не выказывая даже признаков раздражения. Надо сказать, раздражения, сопровождающего общение с любым их местных «святош», и не было совершено. Словно визит Нам Су был делом самим собой разумеющимся, словно его слова были обыденны и при этом правильны.
— Но, как я вижу, своё лекарство вы уже нашли, — губы мужчины дрогнули в полуулыбке, глаза хитро прищурились.
— Зачем ты здесь, Нам Су? — голос Су Бонга сделался чуть сиплым, словно от волнения. Он нахмурился, и выглядел весьма грозно.
— Нам Гю, — поправил непрошенный гость.
— Что? — не понял мужчина.
— Меня зовут Нам Гю. Запомни, — диакон прошёл глубже в комнату, наклонился, поднимая таблетку, и повертел свою находку в руках. — Мы раньше уже встречались. Меня немного расстроило, что ты не помнишь этого.
Чхве Су Бонг нахмурился, пытаясь вспомнить, где он мог видеть этого человека. В голове была пустота, нарушаемая лишь головной болью. Лицо Нам Гю было каким-то обычным, совершенно не выделяющимся в толпе, и мужчина никак не мог воскресить его в своей памяти. Задумавшись, он не заметил, как мужчина оказался намного ближе, почти вплотную. Су Бонг вдруг почувствовал себя загнанным в угол.
— Ты… ты угрожаешь мне? — прошипел он, инстинктивно отодвигаясь назад, стремясь сохранить хоть какую-то дистанцию.Он поднял брови, словно оценивая реакцию Су Бонга.
— Угрожать? Нет, Су Бонг. Даже наоборот, — Нам Гю упёрся коленом в кровать между чужих ног, нависая. — Я хочу помочь.
Он обхватил своими длинными узловатыми и от чего-то почти ледяными пальцами подбородок, несильным нажимом заставляя открыть рот. Улыбнувшись, мужчина вложил в раскрытый рот таблетку, ту самую, подобранную им с пола, заставляя проглотить. Мягкое, почти невесомое касание плеча резко контрастировало с жёсткой хваткой на челюсти.
— Ты что творишь? — возмутился Су Бонг, злобно глядя на того, кого ещё смешные пару минут назад счёл спасением на службе.
— Не говори, что ты не сделал бы этого, — мужчина почти оскалился в своей кошачьей улыбке. — Если не нравится, оттолкни.
Прошло ещё не достаточно времени, чтобы наркотик начал действовать, однако Су Бонгу отчаянно хотелось, чтобы это было так, потому что в противном случае ему пришлось бы признать, что он сходит с ума. Со своего положения он хорошо видел, как Нам Гю облизнул нижнюю губу языком, в котором мелькнул шарик пирсинга. Было в этом что-то такое нереальное, но вместе с тем притягательное и желанное, что оттолкнуть не было сил. Знакомое тепло вместе с мурашками пробежалось по позвоночнику ниже. Поражаясь самому себе, Су Бонг несколько робко положил ладонь на щёку мужчины, поглаживая скулу.
— Нет, — губы растянулись в широкой улыбке, в глазах блеснул азарт. — меня всё устраивает.
Улыбка Нам Гю стала почти ласковой. Он ослабил хватку своих ледяных пальцев на подбородке, прошёлся ими по шее, чуть царапая кадык, осторожно залезая под ворот рясы. Су Бонг подавил стон, прозвучавший бы слишком не к месту, слишком постыдно. Это не было грубостью, это было... искушение. Нежное, плавное, и от этого еще более опасное. Мужчина вздрогнул от того, насколько желанным оказалось это почти мимолётное прикосновение.
Близость Нам Гю давила, его дыхание опаляло кожу шеи. Его запах — терпкий, немного сладковатый, ещё не пропитанный ладаном и сандалом — проникал в ноздри, вызывая неприятное ощущение тревоги. Мужчина ощутил укол страха, гораздо более сильный, чем просто угроза физической расправы. В глазах Нам Гю читалась какая-то странная смесь сочувствия и… удовлетворения? Су Бонг, вероятно, в конец сошёл с ума, ведь ему ужасно нравилось то, как смотрел на него этот мужчина, по-прежнему одетый в рясу священника, нравилось чувство страха и азарта перед ним, нравились его ледяные пальцы и хитрый прищур.
Впору было начать молиться, однако ни одной молитвы за годы службы Су Бонг так и не выучил. А может, ему это просто казалось, и на самом деле слова священных писаний сидели где-то на подкорке сознания, не желая всплывать в памяти.
Ледяные пальцы Нам Гю на его коже вызывали волну эйфории, заставляя забыть о здравом смысле и о том, что ещё несколько минут назад он был полон негодования. Кожа мужчины, холодная и гладкая, слишком хорошо ощущалась под пальцами, заставляя тепло порочного, но такого сладостного желания мурашками бежать по спине вниз, собираясь чуть ниже живота. Глаза Нам Гю, темные и глубокие, словно затягивали в бездну, полную неизвестности и опьяняющего желания.
— Скоро время молитвы перед завтраком, — Нам Гю говорил уже совершенно иначе, спокойно и размеренно, прямо как на службе. Огонёк игривости и провокации потух. — Раз уж вы в порядке, я пойду готовиться.
Он отодвинулся, мягко сбрасывая чужие руки с себя, и направился к двери.
— До встречи, брат Су Бонг, — мужчина как-то очень уж по-детски помахал на прощание рукой. — Не опоздайте на завтрак.
И Нам Гю скрылся за дверью, ехидно улыбаясь и щуря глаза. Жестокий, самодовольный и наглый, он был совершенно невозможен и ужасно желанен. Его личный наркотик.
Су Бонг остался один, чувствуя странное смешение облегчения и разочарования. Его тело ещё гудело от прикосновений Нам Гю, от его неожиданной близости, которая, словно удар молнии, пронзила привычный, размеренный и до тошноты отвратительный ритм жизни в этом месте. Ледяная гладь кожи Нам Гю всё ещё ощущалась на его коже, оставляя за собой странное, пустое тепло. Он провел ладонью по лицу, пытаясь стереть воспоминания, как будто это было всего лишь грязное пятно, которое нужно смыть.
Мужчина тяжело выдохнул, закрывая лицо руками. Наркотик, кажется, начал действовать, принося с собой облегчение, радость и эйфорию. Осознание случившегося плавало где-то на границе, но не давало прочувствовать себя в полной мере. Но это ничего страшного, об этом он подумает позже, когда действие наркотика сойдёт на нет, когда сознание прояснится и он наконец сможет соображать.
Перед глазами всё ещё стоял образ этого совершенно невозможного по своей сути и до безумия желанного священника. От воспоминания о его голосе, чуть хрипловатом, с нотками ехидства и власти по позвоночнику позорно бежали мурашки. Было в этой беспомощности перед волей мужчины нечто болезненно-сладкое, тянущее отвратительно и желанно.
— Я ужасен, — на выдохе пробормотал Су Бонг, но мысль эта, ошпарив мозг, растворилась слишком быстро.
К нему больше никто не придёт: кому охота идти в эту жалкую комнатушку к человеку, никогда не отличавшемуся особенной терпимостью к ближнему и милосердием. Что ж, благочестием и целомудрием он тоже никогда не отличался, так был ли вообще смысл противиться собственным желаниям, если он уже давно был отчаянным грешником, погрязшим в собственных пороках. Нам Гю был ядом, и Су Бонг знал это, но он не мог и не хотел останавливать себя, не хотел прекращать испытывать это опьяняющее чувство.
На завтрак мужчина не опоздал лишь чудом. На всё ещё нетвёрдых ногах он с усилием дошёл до столовой, где уже собирались все его братья по вере. Самому себе в том не признаваясь, Чхве Су Бонг взглядом продолжал искать в толпе одинаковых ряс Нам Гю.
Мужчина уселся за стол, стараясь сосредоточиться на молитве, но мысли о том, кто вызывал в его душе столько противоречивых чувств, не оставляли его. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникал этот образ — священник с хитрыми глазами и растягивающимися в чуть надменной улыбке губами. От сандала и ладана уже першило в горле, но мужчина продолжал стойко терпеть.
— Брат Су Бонг, — тихо произнес один из мужчин, ни имени, ни голоса его в памяти не осталось, отрывая его от размышлений. — Ты сегодня не в себе. Всё в порядке?
Тот быстро открыл глаза и встретился с укоризненным взглядом товарища. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой, какой-то кривой и надтреснутой.
— Да, всё хорошо, — ответил он, хотя внутри его терзали сомнения.
Слова молитвы сливались в его голове, но смысл их ускользал, словно тень. Сидящий рядом оказался излишне навязчивым и, кажется, попыток отвязаться от разговора не распознал.
— Брат Нам Гю беспокоился, что тебе могло стать плохо сегодня утром, — продолжил священник, чьё лицо расплывалось перед глазами Су Бонга. — Он нашёл тебя? Он праведный и милосердный человек, не груби ему.
Праведный? Милосердный? Су Бонгу потребовалось усилие, чтобы не рассмеяться. Ему даже стало немного интересно, как бы отреагировал этот назойливый парень, узнав, что этот самый «праведный и милосердный человек» некоторое время назад нависал над ним, касаясь откровенно и недвусмысленно. Нам Гю, вопреки своему образцу «праведности и милосердия», позволил себе вольности, граничащие с неприличием. Его прикосновения, словно электрические разряды, пронзили Су Бонга, оставив после себя странное послевкусие — смесь возбуждения и отвращения, обрушившиеся на него не ранее, чем полчаса назад.
Взглядом мужчина всё же нашёл Нам Гю и пару секунд заворожённо смотрел, как тот мило, пусть и несколько отстранённо, беседует с другими священниками, улыбается, заправляя волосы за уши, нервно облизывает губы, когда кто-то ставит его в неловкое положение. Вот он, тёплый и по-домашнему комфортный. Руку протяни, и он весь твой...
Пирсинга в языке не было. Су Бонг тут же подметил эту, казалось бы, незначительную деталь. Контраст между внешним обликом Нам Гю и его настоящей сущностью был настолько разителен, что это вызывало у Су Бонга не только отвращение, но и нездоровое любопытство. Поняв, что пялится слишком уж долго, мужчина перевёл взгляд на своего собеседника, всё ещё ожидающего его ответа.
— Да, мы встретились почти сразу же после утренней службы, — всё ещё пребывая в странной растерянности, сказал Су Бонг.
Мужчина с усилием сфокусировал взгляд на священнике, пытаясь уловить хоть что-то в его расплывчатом лице. Лицо священника, обычно спокойное и доброжелательное, сейчас казалось маской, скрывающей что-то неприятное, что-то липкое и навязчивое, как сам разговор. Чхве Су Бонг своего собеседника больше не слушал, отвлёкшись на сомнительного происхождения варево в своей тарелке.
День прошёл как-то мутно, почти не запомнившись, хотя от части виной тому были наркотики. Размытые воспоминания обрывками мешались друг с другом в отвратительную жидкую кашицу из непонятных и незнакомых лиц, тошнотворного запаха сандала и ладана, заумных латинских слов, но что мужчина помнил совершенно отчётливо — это образ Нам Гю, словно преследовавший его в мыслях и бывший рядом в жизни. Слишком близко, чтобы оставаться спокойным, слишком далеко, чтобы насытиться.
Су Бонг даже не понял, в какой момент и как он оказался на вечерней службе. Снова зажгли благовония, и, казалось, въевшийся уже под кожу запах стал только более удушающим, бьющий в нос до головной боли.
Нам Гю не пах церковью, от чего-то вспомнил мужчина, снова прокручивая в голове их встречу в его комнате. Не пах ладаном, сандалом, плесневелой сыростью, пылью книг и розовым маслом, какое любили священнослужители, и от которого у Су Бонга уже болела голова. Но что это был за запах, разобрать никак не получалось: какая-то сладковатая свежесть, до странного приятно ощущающаяся после духоты церкви, словно глоток свежего воздуха. Желанно, почти необходимо.
— Вам снова нездоровится, брат Су Бонг?
Мужчина вздрогнул, узнавая голос и лицо. Нам Гю стоял рядом с ним, почти вплотную, намного ближе, чем ещё утром. Он выглядел собранным, чуть улыбался, проводя языком по нижней губе — нервничал. Рукава рясы вновь прикрывали запястья, и Су Бонг не мог вспомнить, были ли там шрамы от порезов, не помнил, были ли они у настоящего Нам Гю. Странное чувство, словно всё это сейчас было нереальным, неправильным, но как правильно, он не знал.
Су Бонг попытался улыбнуться, но губы повисли безжизненно. Голова раскалывалась, а во рту пересохло так, что казалось, язык прилип к нёбу.
— Нет, брат Нам Гю, всё в порядке, — пробормотал он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Просто немного устал.
Служитель церкви внимательно посмотрел на него, его взгляд был проницательным, словно он видел сквозь Су Бонга, прямо в его измученную душу.
— Усталость — это не повод забывать о молитве, брат. Ты рассеян, твой взгляд пуст. Что тебя тревожит?