Часть 1 (1/2)

Он особенный с детства.

С тех самых пор, когда засыпая, видел лишь темноту, а просыпаясь, он вновь находил себя в мрачном мире, в котором ничего не менялось. С тех пор, когда в песочнице среди детских голосов услышал, что кто-то из ребят прокричал, что он «ошибка». С тех пор, когда научился различать звук шагов отца и сестры; когда научился безошибочно понимать ласковые прикосновения мужских рук и женских, но с обидой хмуря брови, когда натыкался на лампу на кухне после холодильника — это были его маленькие битвы с окружающим миром; когда после похода в магазин отец взял мальчика за руку, а дети с площадки кричали ему обидные слова вслед. Когда начинал горько плакать, чувствуя себя чужим везде, ведь даже не знал, в какие игры они играют, почему радуются и смеются, а он мог только слышать их веселые голоса.

На улице он чувствовал себя буквально маленьким зверьком, которого насильно заперли в клетке. Каждый звук и каждое движение вокруг него становились острыми иглами, пронзающими детскую душу. Он словно находился под микроскопом — каждое движение оценивалось и осуждалось. Он не видел, но чувствовал, как другие дети, нормальные, как ему казалось, смотрят на него. Их смех и разговоры доносились, как далекое эхо, и он понимал, что они обсуждают его, тыкая пальцами и шепча что-то друг другу.

Он часто представлял себе, как они выглядят: смеющиеся лица, уверенные шаги. Он не мог видеть их, но чувствовал присутствие — это было как невидимая стена, отделяющая его от остального мира. Каждый раз, когда на площадке он проходил мимо группы детей, сердце почти останавливалось. Он слышал их шепот: «Смотри на него! Какие странные глаза! Мне страшно». Это не давало мальчику покоя, заставляя чувствовать себя еще более изолированным.

Он пытался игнорировать их насмешки и презрительные комментарии, но это было почти невозможно. Каждый шаг по улице становился испытанием. Как только он слышал, как кто-то смеется чуть дальше, то понимал, что это может быть направлено на него. Словно на каждом углу ждали новые шепотки и издевки. По началу он мечтал о том, чтобы просто быть одним из них — быть нормальным, чтобы не привлекать ненужного внимания.

Иногда хотелось просто исчезнуть — убежать подальше от этого мира, где воспринимали как чужака. Он искал укрытие дома под одеялом, в своих мыслях, представляя себе мир, где никто не мог причинить боль. В этих фантазиях он становился героем, который мог бы изменить ситуацию — заставить всех понять, что он такой же, как и они, даже лучше. Но каждый раз, когда он возвращался к реальности, то снова сталкивался с холодом.

А иногда мальчик задавался вопросом: почему он не может быть таким же? Почему не может просто выйти на улицу и не думать о том, что подумают другие? Он мечтал о том дне, когда кто-то увидит в нем человека, а не просто слепого мальчика, поэтому уже тогда решил, что он будет впереди планеты всей, из кожи вон вылезет, чтобы быть лучшим.

Но пока он бродил за ручку с сестрой по улицам своего района, полагаясь на звуки и ощущения вокруг себя. Он учился различать голоса детей — кто из них добрый, а кто может быть жестоким. Каждый день приносил новые испытания, но внутри росло желание найти свое место в этом мире.

Он особенный с тех самых пор, когда в детском саду первый научился различать материалы на ощупь; когда научился писать имена сестры и отца по слогам: Са-ша и Джо-дах; когда, трогая мягкие игрушки, научился понимать какое из животных было перед ним.

— Это кролик, — говорил мальчик, касаясь длинных ушей игрушечного зверька, — у меня дома в клетке такой же, живой. Белый, вроде…

Несмотря на то, что он не выговаривал «р», воспитатели были удивлены знаниям малыша в два года. Да он даже говорить первый начал, пока другие детишки осторожно ходили с вытянутыми руками и лепетали между собой.

Он понял, что особенный, когда перед первым походом в школу, отец с сестрой купили ему затемненные очки; когда в индивидуальной школе самый первый выучил шрифт Брайля; когда изучил все школьные темы на несколько годов вперед за считанные месяцы; когда несколько раз перечитал все специальные дорогущие книги с точками для него; когда другие дети жаловались на свой недостаток, а он самодовольно хмыкал, споря с учителями по поводу их знаний; когда в десять лет получал кучу золотых медалей на олимпиадах по различным предметам для таких же детей-инвалидов; когда выдал отцу инициативу, что до школы он самолично может ходить, ведь выучил всю дорогу вдоль и поперек.

Понял, что особенный однажды после уроков, когда отец еще не успел доехать до учебного заведения, его прижали за углом здания, чтобы обокрасть, — что у четырнадцатилетнего школьника может вообще быть? — а когда узнали, что паренек слепой, то извиняясь убежали, успев выхватить дорогущий теплый шарф. Отец все равно купил новый, но он был слишком длинный и дико неудобный, иногда перед выходом на улицу, когда парень заворачивал в него свою шею, мог случайно зацепиться за что-нибудь, поэтому шарф благополучно остался лежать на полке в прихожей, и все равно на то, что он будет мерзнуть зимой. Однако, спустя неделю таких похождений он заболел, и тогда сестра решила связать шарф ему сама, подарив его одним вечерним днем. Оранжевый в клетку.

Он не знал, что значит «оранжевый».

Он не знал, что значит «голубое платье сестры» или «фиолетовый пиджак отца». Различать одежду — да и все остальное, в принципе — он мог только на ощупь. Не знал, что значат его «коричневые волосы» и «мутно-белые глаза». Он мог различать только свет в темноте. Горит лампа — светло.

Когда он, сидя на кровати надевал наушники, а среди беспроглядной тьмы резко появлялся свет, он понимал, что заходит сестра, чтобы позвать на ужин. А когда его осторожно хлопали по плечу – отец решил спросить, как дела у того на учебе и чем они сегодня занимались.

Когда отец купил ему палку для того, чтобы тот более безопасно передвигался, то паренек устроил настоящий скандал и выкинул ее в окно. Он уверял: Джон Дейви Харрис особенный не потому, что не видит, а потому что лучше других. Не нужна ему никакая палка и собака-поводырь, понятно вам всем? И плевать, что он с самого детства ходит с гематомами по всему телу. Плевать, что на пальцах у него всегда пластыри под которыми ужасные мозоли и царапины, от неумения пользоваться кухонным ножом во время готовки. Плевать, что когда сестра уходит в магазин, а отец на работе, он забирается на кровать и тихо плачет, ненавидя этот мир за то, что обделил именно его.

Зато безумно радовался тому, что мог слышать. Он помнил, как в детстве по вечерам, сидя на подоконнике с открытым окном, слушал, как вечерние звуки наполняют мир. Шумный ветер шептал свои тайны, проезжающие мимо машины издавали глухой гул, который постепенно нарастал и утихал, а птицы прощались с уходящим днем. В такие моменты он чувствовал, как его сердце замирает на несколько секунд и ощущал только спокойствие. Тогда он каждое утро вставал с нетерпением, чтобы услышать, какие новые звуки принесет день. Шум рынка с его многоголосием, где торговцы выкрикивали свои предложения, смешивался с ароматами свежих фруктов и специй. Он любил гулять с сестрой и отцом по улочкам города, прислушиваясь к историям людей, которые встречались на пути. Каждый из них нес свою индивидуальную мелодию — смеха, ругани, слез, надежд и разочарований.

С сестрой они часто устраивали музыкальные вечера, подбирая мелодичные текста под минусы песен каких-то американских групп. Они сочиняли песни о своих мечтах: Джон — про желание видеть, и быть первым из первых, Саша — про то, как отправиться путешествовать по миру. Когда девушка пела о различных странах, мальчику становилось невероятно грустно от представлений того, что она уедет и забудет про него, и тогда он начинал плакать, а Саша его успокаивала.

Были такие дни, когда он чувствовал себя слишком потерянным. Но он находил утешение в музыке — она всегда была рядом, как и тьма. С самого детства Джон понял, что звуки могут исцелять, хоть и не физически, зато на душе становилось спокойнее.

Каждый вечер, когда город погружался в сумерки, он, как в детстве, садился на подоконник и слушал, как мир вокруг него засыпает. Он позволял себе мечтать. Мечтать о том, что однажды он сможет увидеть хоть что-то.

Джон всегда старался следить за собой, даже несмотря на то, что мир вокруг оставался в тени. Каждый раз, когда вставал перед зеркалом, он не мог видеть своего отражения, но знал, что ухоженный внешний вид — это важная часть его внутреннего мира. Перед выходом он тщательно отпаривал свои брюки, выпрямлял задравшуюся рубашку и поправлял воротник на плаще. Это стало ритуалом, который помогал ему чувствовать уверенность в этом непростом мире.

Парень выучил, на какой из вешалок висит повседневная одежда, а на какой официальная или парадная. Отец с сестрой потратили немало времени, чтобы описать ему каждый комплект, каждую деталь. Они говорили о текстурах, о том, как ткань ощущается под пальцами, какой длины та или иная вещь. Он запоминал их слова и теперь мог представлять себе, что носит, не боясь выглядеть шутом — это было важно для него. Джон не хотел быть объектом насмешек или жалости.

Шарф, подаренный сестрой, стал неотъемлемой частью гардероба. Он был мягким и он всегда чувствовал его уют вокруг шеи. Без него Джон принципиально никуда не выходил. Этот шарф был не просто аксессуаром — он стал символом связи с сестричкой, кто всегда поддерживал его. Каждый раз, когда он обвязывал его вокруг шеи, то ощущал тепло заботы.

Темные очки также стали частью образа. Они защищали его глаза от чересчур яркого света и давали возможность защитить их, если Джон вдруг упадет. Он знал, что многие из-за них смотрят на него с любопытством или жалостью, и это было трудно переносить. Внешне очки создавали барьер между Харрисом и окружающим миром, хотя на самом деле без них он чувствовал бы себя в разы хуже.

Парень не мог видеть рассвет или закат, но чувствовал изменения в воздухе: свежесть утра или запахи вечерней улицы.