8. В следующей жизни (2/2)

Фауст улыбнулся широко, почти искренне. Только никто не догадывался что на самом деле означала эта его улыбка.

— Я дам знать. На этом всё, вам пора, — полденец дождался, пока последний из группы покинет туннель, и закрыл решётку. — Может, ещё увидимся. Не уверен.

Последних его слов сталкеры Грома уже не слышали. Они поспешно, словно гонимые, возвращались к «Ниве». А Фауст, коротко посмотрев им вслед, направился к Убежищу. Поравнявшись с Молотом и Лучом, он снова взглянул на них, только теперь в его взгляде читалось что-то подобающее презрению. Молот пробудился от ощущения чужого присутствия, осмотрелся, но увидел только спину удаляющегося Фауста. В сознании почему-то не было ни мысли, лишь лёгкое головокружение. Он почувствовал тяжесть на плече, мягко повёл им и разбудил Луча. Тот непонимающе похлопал глазами, нахмурился, посмотрел на Молота с немым вопросом.

— Я не заметил, как уснул, прости, — попробовал оправдаться Молот, поднимаясь с места. Луч зевнул, встал следом, закинул ремень автомата на плечо. Они продолжили нести службу.

Шустрый забрался на капот «Нивы» и с задумчивым видом закурил. Гром присоединился.

— Что думаешь? — спросил Андрей, выдыхая горький дым.

Илья почувствовал, как в затылке что-то кольнуло. Туман рассеялся. К нему постепенно возвращалась способность самостоятельно думать.

— Странно, — выдавил Шустрый, затягиваясь. Разговаривать не хотелось, но мыслями поделиться было нужно. — В какой-то момент всё напряжение как рукой сняло. Словно кто-то дёрнул за рычаг в голове и эмоции обнулились. А сейчас лёгкость какая-то удивительная... Не понимаю.

Гром хмыкнул.

— Накрутил ты себя, вот что, — он открыл водительскую дверь и боком уселся на кресло, вытягивая ноги. — Фауст ни разу меня не обманывал. Я ему доверяю...

— И жизнь бы свою доверил? — оттянув уголочек губ в улыбке, покосился на него Илья. — Я вот сомневаюсь. Подозрительный он, — Шустрый запрокинул голову, неспеша выпустил из лёгких дым и выбросил окурок. — Не скажу, что именно меня напрягает, но что-то точно есть. Этого мы уже никогда не узнаем, видимо.

Гром докурил и завёл двигатель. «Нива» заурчала. Он смерил продолжительным взглядом крышу Убежища, антенну, возвышающуюся над ней, и пушистые верхушки деревьев, окружающих здание. Убежище, надёжное, неприступное, недосягаемое для большинства сталкеров, продолжало хранить множество тайн. И Громовец даже не догадывался, что собственными руками помог ему обрести ещё одну.

— Мы уже не вернёмся сюда, — сказал он в ответ на реплику Ильи. — Так что да, не узнаем. Не стоит лезть туда, куда не положено.

В голове Ильи вспыхнула и почти сразу же угасла знакомая мысль о том, что нужно поделиться с Бродягой своими подозрениями. Он занял своё место в машине, откинул голову и прикрыл глаза. «Нива» подпрыгивала на кочках, отъезжая всё дальше от Дикого острова. И хотя Гром дал понять, что продолжать сотрудничество они не собираются, Шустрый почему-то был уверен, что сегодня состоялась не последняя его встреча с Фаустом.

Через пару часов все в машине услышали уведомление на КПК Андрея. Шустрый краем глаза заглянул в него:

— Не обманул.

Андрей только коротко кивнул. Он ни на миг не сомневался в честности заказчика. Приятная шестизначная сумма на счету грела душу. Теперь его людям не обязательно было возвращаться на Дикий остров к потенциальным врагам. Пусть этим занимается размазня Ирбис со своим бессменно раздражённым подручным Маузером и остальными убогими.

Гром испытующе посмотрел на прижатую солнцезащитным козырьком нашивку. Резной синий орёл на ней был отрезвляющим напоминанием о выверенности каждого его шага. И о том, что никто не был ему помехой. Кроме, пожалуй, Шустрого, который позволял себе денно и нощно испытывать его терпение. Но он всё-таки был его напарником, и не первый гонорар им предстояло делить, потому из раза в раз заслуживал прощения. Сам он не был наёмником, но был бесконечно предан Грому в расчёт за спасение шкуры. Андрей мог запросто выставить ему хороший счёт за свои услуги или застрелить, как обычно поступал с попадавшимися по пути неудачниками, но принял решение, неожиданное даже для самого себя — приказал ему всегда оставаться рядом. Своенравный и гордый Шустрый, помотанный жизнью, переживший взлёт и падение целой группировки, почему-то не смог отказаться. И причина была не в том, что он цеплялся за жизнь — он уже много лет был готов принять смерть и моментами, особенно когда погружался в запои, надеялся на шальную пулю или случайный всполох «электры» под ногами, только никак ему не везло. Гром подарил ему, скитальцу Зоны, новый смысл — снова быть для кого-то полезным. Нет, даже необходимым — Шустрый знал, что он именно необходим Грому. И ехал на его машине, вальяжно раскинувшись на соседнем кресле, подперев щёку рукой и тускло глядя через лобовое стекло на разрушенные дома старых деревень, на сизый лес, сгущающиеся над Зоной преддождевые облака, на самого себя через боковое зеркало. Так иногда случалось в Зоне, что совершенно разные люди становились друг для друга чем-то важным. Шустрый открыл окно, вынул из нагрудного кармана пачку сигарет. Закурил. Поймал на себе цепкий взгляд Андрея. Тот забрал его сигарету и с удовольствием затянулся, остановив машину на обочине.

— А, может, нахер это всё? Уедем из Зоны? — выдохнул Гром, глядя Шустрому в глаза. Тот усмехнулся как-то сокрушённо, сжал ладонь в кулак, отвернулся.

— Я останусь, — негромко ответил он. — Мне некуда податься на Большой.

— Так я пристрою, — Андрей обернулся и зачем-то недолго посмотрел на сидящего в центре мужчину. — Я же рассказывал про Шершня. Ты ничем не хуже, Илюш. Забываешь про мои связи.

— Не. Я не поеду, — настойчиво повторил Шустрый. — Здесь мой дом. И дело моё здесь. И ошибки мои. И, будь оно неладно, будущее.

Гром махнул рукой — Шустрый снова ломался и упрямился. С момента их знакомства он отверг все возможности начать жизнь с чистого листа за пределами Зоны. Андрей не проверял его верность, нет, наоборот — каждое его предложение было по-настоящему искренним, и от каждого Илья отказался. Не хотел. Не ценил того, что Гром готов был отпустить его.

Громовец выкинул истлевшую сигарету за окно и посмотрел в боковое зеркало. Далеко позади оставался таинственный Дикий остров с его опасными обитателями и не менее опасными тайнами. На душе отчего-то было поганенько, но уверенность в собственной правоте перекрывала все сомнения. Не только она — ещё бесконечно дерзкое, даже в пылу горестного уныния, лицо по правую руку.

Такое же лицо, только принадлежащее другому человеку, сейчас воображал и Бродяга. Он недвижимо сидел на своём излюбленном месте на крыше, и разглядывал туман, мягко расстилающийся над рекой. Её воды, тёмные и густые, медленно уносили в далёкое и неизвестное тяжёлые мысли главы «Полудня». Разведчики принесли тревожную новость, что на территорию Цементного завода стягиваются наёмники. Не самый ближний свет, но ожидать от них можно было чего угодно. С головорезами Бродяга никаких дел иметь не хотел — опасней «орлов» для полденцев в Зоне никого не было. Обозлённые сталкеры, ловкие химеры и твердолобые псевдогиганты не стояли для них в одном ряду с угрозой, в отличие от наёмников.

— Бродяга... — знакомый голос заставил вздрогнуть. — По чём твоя тоска?

Бродяга обернулся. Фауст с расслабленным видом стоял позади и смотрел в далёкую точку над горизонтом. Бродяга опёрся на колено, встал и подошёл к нему ближе.

— По спокойствию, — смятённо ответил он. — Арне узнал, что наёмники собираются у Цементного завода. Думаю, как защитить Убежище.

— Ты полагаешь, что они нападут? — вкрадчиво уточнил Фауст, поворачивая голову ухом к лицу Бродяги. Тот тяжело вздохнул.

— Не знаю.

— Твои бойцы сильны, — твёрдо сказал Фауст, — они способны дать отпор чужакам.

Бродяга с сомнением хмыкнул:

— Пусть нас почти три десятка, но их может быть куда больше. Я очень не хочу, чтобы кто-то из братьев пострадал. «Полдень» никому не причиняет зла, мы никого не считаем врагами...

— Врагами считают нас, — перебил Фауст. Он подошёл к краю крыши и широко развёл руки, разворачиваясь к Бродяге. — Если они придут на Дикий остров, братья будут защищать его. До самого конца. Мы будем его защищать.

Бродяга почувствовал вдруг, что его распирает от злости. От осознания, что спокойствие на Диком острове всегда было хрупким и ненадёжным. Точно таким же, как и стержень у него внутри. Достоин ли он быть их лидером? Вести за собой? Доказывать каждому изо дня в день, что жизнь после «Монолита» существует? Поддерживать иллюзию безопасности? Бродяга ощущал, что ему не хватает места в собственном теле — гнев струился по жилам, готовился вот-вот перелиться через край. Всё прошло, стоило Фаусту поймать его ладонь своей и переплести пальцы.

— Фауст... — выдохнул Бродяга. Фауст невесомо приложил указательный палец к его губам, мягко огладил щёку, подаваясь на шаг ближе. Бродяга смотрел на него с горячим интересом. Чужое дыхание опалило губы и Бродяга закрыл глаза, отдаваясь власти их первого поцелуя. Фауст целовал глубоко и пылко, выбивая весь воздух из лёгких, и Бродяге приходилось дышать урывками, чтобы не задохнуться. Сердце заходилось. Полденец не понял, когда пальцы свободной руки вплелись в мягкие волосы Фауста и стали прижимать его за затылок ещё теснее к его губам.

— Фауст, — твёрже повторил Бродяга, когда Фауст наконец отстранился от него. — Кто ты на самом деле?

— Знал бы я, Бродяга, — он сдавленно улыбнулся. — Порой кажется, что я — ошибка. Но не это главный вопрос, а то, кто на самом деле ты.

Бродяга прикоснулся пальцами к своим губам, всё ещё чувствуя ими тепло чужих. Он решил быть честным:

— Я чувствую себя обнажённым перед тобой до самых костей.

— Люди называют это доверием.

— Я не уверен... — он запнулся и смутился. — Я путаюсь в своих чувствах и иногда не могу связать одно с другим. В последнее время отчётливо распознаю только ярость с отчаянием и, говоря честно, с ними трудно жить. А самое паршивое — я не понимаю, какие чувства испытываю по отношению к тебе. Ты сказал, что с ними нужно совладать... Но как, если совершенно не понимаешь, что это такое?

— Ты уже начал, — коротко ответил Фауст. И этого оказалось достаточно, чтобы Бродяга запутался ещё сильнее.

— Я привязался к тебе, — заключил Бродяга. И ничто внутри не противилось этим словам. Получается, они были правдой. Фауст пожал плечами. — Не знаю, станет ли это ошибкой. Ты мне бесконечно дорог, — его признание звучало слишком искренне. Со стороны он напоминал впервые влюблённого подростка, готового открыть всему миру своё сердце. — Но я не могу назвать это любовью. Потому что любовь — это именно то, что я разучился или никогда и не умел испытывать.

Фауст внимательно выслушал его, после — немного помолчал. Отошёл к перекладине, обозначающей границу крыши, посмотрел в туманное далёко над верхушками деревьев, улыбнулся широко и ярко:

— Этого достаточно, Бродяга. Ты хочешь знать, кто я? Я скажу. И ты не сможешь не согласиться.

— Говори, — попросил Бродяга в надежде на раскрытие новых карт. Но Фауст не был бы самим собой, если бы сдался ему так просто.

— Я — то, без чего ты не сможешь жить дальше.

Бродяга приподнял брови и почти разочарованно оттянул в стороны уголки губ. В целом он ожидал от Фауста подобного витиеватого ответа. Но в правоте его не сомневался — он действительно был тем, без кого Бродяга не смог бы существовать дальше. К его шее крепко прилегал невидимый ошейник, за который держался Фауст. Бродяга это понимал. Но сопротивляться не планировал. На горизонте маячила устрашающая перспектива — война с наёмниками. Отстоять свою территорию и спасти братьев — вот дело первостепенной важности, которому было посвящено большинство его мыслей. Фауст вспыхивал среди них ярким огоньком, а после короткого, но чувственного эпизода, стал гореть всепожирающим пламенем. Бродяга не мог выбросить его из головы дольше, чем на несколько часов, но теперь, когда границы между ними окончательно размылись, вряд ли сможет избавиться от его образа хоть ненадолго. Его совсем не удивляло, что они породнились за такой короткий срок, ведь прошло не больше двух месяцев, и знакомство не задалось, и поведение слепца поначалу оставляло желать лучшего, но их судьбы свела воля Зоны — всё было так, как нужно.

Он смотрел на него со всей возможной нежностью, которую удавалось показать слегка отрешённым и растерянным взглядом, и понимал, что это он слеп, а человек перед ним совершенно зрячий. Ведь Фауст видел то, что было скрыто в самом Бродяге. Все его сомнения, опасения, и даже больше того — давно позабытые, невыговоренные чувства, сидящие в самом далёком, самом мрачном уголке его души. Тьма была неотъемлемой его частью, но было в нём столько же света. Он научился жить, держа обе эти стороны в балансе, но тёмная в последнее время брала верх над всем. И сегодня он окончательно прекратил её сдерживать. Фауст умело полоснул по застарелому шраму, оставив на его месте свежую, живую рану. Но это для Бродяги было не трагедией, а шансом.

Мелко заморосил дождь. Бродяга поднял лицо к затянутому небу, чувствуя огрубевшей кожей прохладные капельки. Хотелось растянуть этот момент хотя бы на минуту, но Фауст не позволил. Он внезапно сказал:

— Пусть приходят, мы дадим отпор. Но если что-то случится, я хочу, чтобы ты знал... Знал, каким станет моё последнее желание для Монолита... — он сделал паузу, но она затянулась на целую вечность. — Я попрошу Его позволить нам встретиться в следующей жизни.