7. Зона полна чудес (2/2)

Чудеса порой встречались и спустя множество долгих и трудных лет. Одно из них звали Фаустом.

Дикий остров недавно пережил очередной Выброс. Многие полденцы ещё справлялись с его последствиями, но Фауст, стоило всплеску аномальной энергии угаснуть, сразу покинул Убежище. Бродяга через полчаса нашёл его на берегу.

— Хочу обсудить происходящее между нами.

За их плечами остались три недели молчания. Бродяга посвятил их самокопанию и налаживанию контактов с новой группой сталкеров-одиночек, которым было интересно пообщаться с бывшими монолитовцами. Их лидер, Андрей Громовец, показался, на первый взгляд, положительно прекрасным человеком. Бродяге и Дубному он сходу представился полным именем, для удобства попросил называть Громом. Внимательно выслушал глав «Полудня», предложил помощь, составил ориентировочный план поставок. Сказал, что его бойцы обнаружили запечатанный склад неподалёку от Радара, и пообещал притащить оттуда чего-нибудь полезного. Бродяга хоть и отнёсся к его плану скептически, но особо не возражал. Фауст стал случайным свидетелем переговоров, но ни слова не произнёс. Только туманно улыбнулся, когда Бродяга всё-таки принял предложение Андрея.

Фауст не поздоровался, но жестом пригласил Бродягу присесть рядом. Тот опустился на землю, немного помолчал, сосредотачиваясь на мыслях. Он не знал, как лучше завести разговор.

— Как ты себя чувствуешь? — начал за него Фауст. — Выбросы в последнее время участились.

Бродяга с усилием вдохнул густой воздух и попробовал отшутиться:

— Это потому что я не могу разобраться в себе.

Фауст натянуто улыбнулся.

— Внутри тебя гораздо больше сил, чем ты думаешь, — сказал он. — Пусть ты давно не веришь, что Монолит продолжает вести тебя, но Его свет никогда тебя не покидал. Никого из нас не покидал. Он настигает нас время от времени.

Бродяга закрыл глаза. Темнота сейчас была ему приятнее.

— Прекрати цепляться за иллюзии, — грубо отрезал он. — Монолит мёртв. Он молчит. Он не светит. «Полдень» ведёт вера, но не в рукотворную установку, а в братство, вера друг в друга.

— Своими словами ты причиняешь мне боль, — совершенно спокойно, без малейшего намёка на обиду, ответил Фауст. — Недавно ты говорил, что тебе плевать, кто во что верит. Что изменилось? Что я сделал?

Бродяга сжал зубы и медленно вытащил из-под одежды кулон-гильзу.

— Ты — ничего. Но есть вещь, что служит мне напоминанием об ошибках, — Бродяга покрутил гильзу в пальцах. Фауст протянул свою руку, ловко нащупал кулон в чужой ладони и резким движением сорвал шнурок с шеи Бродяги. — Что ты делаешь?

— Что должно, — он замахнулся и со всей силы швырнул гильзу в реку. Бродяга оцепенел. — Ты был частью силы, что совершала благо. И остаёшься. Пусть по-своему.

Бродяга злющими глазами смотрел на Фауста. Тот позволил себе просто взять и за короткий миг уничтожить то, что почти целое десятилетие не давало ему сойти с начертанного пути. Напоминало о кошмаре, в который нельзя было возвращаться. Бродяга не находил слов, чтобы выразить... что? Злобу, обиду, печаль? Он и сам не понимал, что именно сейчас ощущает.

Фауст поднялся с места, посмотрел на линию горизонта, нахмурился.

— Не нужно держать многолетнюю боль при себе, — ласково произнёс Фауст, словно за последнюю минуту совершенно ничего не произошло. — Чтобы двигаться дальше — её нужно научиться отпускать. Примерно так, как я показал.

Бродяга молчал. Взгляд его, вопреки всему, несколько смягчился.

— Ты хотел поговорить со мной, — продолжал слепой полденец, занимая прежнее место. — Я тебя слушаю.

— Ты переходишь границы дозволенного, — сурово сказал Бродяга. В ответ ему Фауст только ухмыльнулся.

— А ты их устанавливал? — перебил он его. — Раз ты не можешь, давай я за тебя скажу. Тебя ко мне тянет, и ты это чувствуешь. И тебе страшно. И любопытно. Знаешь, так бывает, когда понимаешь, что, окружённый полусотней близких, ты всё равно всегда остаёшься один на один с собой. А потом появляется кто-то, кто становится для тебя особенно важным. И не из жалости, не из сострадания. Совладай с этим чувством, Бродяга. И станет легче.

Злость отдалась ноющим напряжением во всём теле. Бродяга пропустил момент потери контроля — мгновение — и он уже со всей силы вжимал Фауста в землю, готовясь ударить в лицо. Он крепко держал его за шею, но Фауст не планировал сопротивляться. Ещё миг — в голове Бродяги что-то глухо ухнуло, он сполз с чужого тела, непонимающе глядя то на свои руки, то в улыбающиеся слепые глаза.

Фауст поднялся с земли, отряхнулся и невозмутимо произнёс:

— Тебе интересно, что происходит? Ты живёшь свою жизнь. Я — свою. Но при этом мы вместе. Тебе не избавиться от меня, Бродяга, даже если ты очень сильно захочешь.

Бродяга бросил усталый взгляд на чёрную речку, в которой Фауст бесцеремонно утопил десять лет его памяти. Потом прикрыл глаза, посидел так с половину минуты, вздохнул:

— Прости меня. Наверное, ты прав.

— Конечно. Не воспоминания должны держать тебя на поводке, а ты — их. И нужно вовремя снимать ошейники. Мне жаль, что ты так поздно начинаешь это осознавать, — покачал головой Фауст. Выражение лица его было грустным.

— Хорошо видеть, чувствовать и знать всё куда лучше меня, да? — усмехнулся Бродяга, вспоминая слова Фауста, сказанные ему в день их первой встречи.

Фауст пожал плечами:

— Бывает, я тоже ошибаюсь. Но точно не в сказанном сегодня. И точно — не в тебе.

Бродяга очень хотел признаться, что до сих пор не выгнал Фауста с Дикого острова не только потому, что тот стал для него ближе всех остальных братьев, но и потому, что он позволял себе нарушать его правила. И лидеру «Полудня» было слишком интересно, к чему эта вседозволенность и раскованность приведёт, несмотря на ряд опасений, которые он тщательно замалчивал.

Фауст вытянул вперёд руку. Помедлил секунду, разжал кулак. Бродяга нахмурился.

На его ладони лежала та самая гильза от СВД с прикрученным к ней шнурком.

— Как такое возможно? Я же своими глазами видел, как ты... — неверяще произнёс Бродяга.

— Зона полна чудес, — отозвался Фауст. Бродяга подумал, что где-то уже слышал эти слова. Но никак не мог вспомнить.