28. He's not the one you should be scared of... (2/2)

— Так, ну… — родитель ставит кружки с чаем перед каждым, а затем пристраивается на свободном месте. — Рассказывайте, как живется у вас там, в лучшем мире молодых и перспективных.

— Да потихоньку… — начинает сестра, вяло вгрызаясь в принесенный ими торт. — У нас, вон, во второй декрет подряд хормейстер уходит. Сюр просто. Опять на полтора года весь этот балаган будет на мне одной, я, наверное, реально однажды просто крышкой от рояля придушусь.

— Доплачивают тебе хоть? — интересуется отец.

— Пф! Куда там! Спасибо хоть, что больничные оплачивают!..

Пока сестра пересказывает историю, которую уже во всех деталях успела изложить по телефону, Какавача уходит в свои мысли, образы к которым рисует поблекший принт на дырявой клеенке. Цветы на ней пожухли, утратили былую свежесть и покрылись объемными каплями старого масла на некогда пышущих жизнью лепестках. Да уж… Жил тут когда-то. Прописан, вроде, до сих пор. Но язык не повернется называть это место домом, не теперь… Тихонько вздыхая себе под нос, он делает глоточек чая.

— Ох!.. — неожиданно для самого себя икает он вслух, беспардонно вклиниваясь в разговор.

— Чего ты? Обжегся? — усмехается Мира.

— Нет, просто… Просто несладкий он. У тебя нет сахара? — он поднимает немного потерянный взгляд на папу.

— Ой, а ты с сахаром пьешь, что ли? — тот подскакивает с места, чтобы в следующую секунду водрузить на стол здоровенный пластиковый контейнер наполовину заполненный сахаром.

— Д-да… Обычно да. Спасибо.

Так… пусто. Так одиноко. Даже не грустно и не тоскливо, просто… никак. Если раньше хотелось плакать оттого, насколько поблек этот дом и их семья в отсутствие матери, то теперь это стало новым «обычным». Контраст — вот что бросается в глаза. Белый шум в воздухе, будто попали не в родное гнездышко, а в карманное измерение, соляным столпом навсегда застывшее в ожидании чуда. В ожидании луча солнца, который когда-то его делал живым. И это ожидание, наверное, не было бы столь утомительным, если бы нужно было переждать полярную ночь… Только в их случае за окном ядерная зима.

Мира допытывающе смотрела на него, пока Какавача невнятно рассказывал какие-то новости из «своей жизни». Что-то там про работу, про клиентов, про книгу, которую последней прочел… Вернее, он читал лишь краткое содержание, но из него уже было вполне понятно, какой главный конфликт и как можно талантливо напиздеть о нем так, чтобы выглядело, будто читал. Не просто так же у него пятерка по литературе в аттестате.

Торт съели, чай выпили. Поболтали о какой-то тупой ерунде. Что-то про политику, про спорт, про другие страны, про происходящее на улицах… Свет в окне потускнел, налился холодными оттенками. Кажется, совсем скоро пора будет ехать домой. Какавача предпочел не доставать особо телефон из кармана — не хотелось бы, чтобы появились вопросы относительно того, откуда у него внезапно флагман. Так что просто понадеялся на внутренние часы сестры.

— Ой, а знаете что? Я ж тут недавно в шкафу ковырялся и нашел свой старый альбом со вкладышами! — внезапно отец оживляется спустя пару минут неловких поползновений в сторону хоть сколько-то осмысленной беседы.

— О, теми самыми?! — Мира даже слегка подскакивает на месте, воодушевленная.

Теми самыми… которые отец собирал, когда они были совсем еще малютками. С которых им доставались полные карманы жвачки. Какавача уже и не думал, что когда-либо вновь увидит эту коллекцию, если честно. А потому даже ему становится тепло и уютно, пока родитель уходит в другую комнату на поиски. Наверное, это то, что им всем сейчас нужно.

— Слушай, — шепчет Мира, толкнув его локтем.

— А? Чего? — Какавача слегка вздрагивает, вырванный из оковов собственной головы.

Сестра наклоняется к его уху.

— У него день рождения ведь скоро… Может, что-нибудь подарим?

— Что, например? — суховато усмехается Какавача так же тихо. — Вкладыши?

— Да нет, балда! У него, например, кровати нормальной нет. Можно ее. Или, не знаю, плиту ему починить…

— Мира, он не готовит, — со вздохом Какавача кивает на холодильник, в котором ранее нашлись только ингредиенты для бутербродов и готовые ужины из супермаркета. У него самого первым рефлексом при виде этой душещипательной картины было предложить помощь, но если по факту говорить… — Да и любой наш подарок он проиграет. Ты знаешь.

— Ой, кто б говорил! — с внезапной агрессией шипит сестра, заставая его врасплох. Она тут же поправляет себя, обратив внимание на его стремительно наполняющиеся недоумением и обидой глаза: — И-извини… Зря я это. Просто… Я не знаю, мне невыносимо смотреть на то, как он живет! Мы же его дети, мы должны хоть как-то попытаться помочь, даже если он все вновь проиграет! Может быть, он тогда за ум возьмется, если мы ему поможем!

Какавача только головой качает, неуверенный. Вот если бы… вчера он согласился на сделку Алмаза, то что было бы? Был бы отец вообще благодарен или даже не заметил бы? Платит ли он вообще долг или просто ждет, пока произойдет неминуемое? Отец всегда был закрытой книгой. Никогда не рассказывал, что думает, что чувствует, никогда сам не шел на контакт. Не позволял трогать свои вещи, смотреть, что пишет в дневниках и в телефоне. Сейчас, размышляя об этом, Какавача понимает, что… вообще не знает, кто этот человек перед ним. У него есть название: папа. Но что этот «папа» из себя представляет, он не имеет ни малейшего понятия. Это… Хорошо или плохо вообще?

— Ладно, нам не обязательно здесь это обсуждать, — заслышав в коридоре шаги, Мира распрямляется. — Еще поговорим об этом, когда в Миге будем.

— Вот! Нашел! — отец появляется в дверном проеме, сияющий, точно лет на десять разом помолодевший. Крохотный фотоальбомчик с ободранными уголками ложится на стол. — Теперь, думаю, вы достаточно взрослые, чтобы можно было вам разрешить их полистать самим.

Первая страница не имеет ничего общего с тем, что им обещали. Вторая тоже. Просто пара засохших кленовых листиков и цветочков клевера.

— О, а это знаете что? Это мы с вами в парк ходили, Вача тогда еще в колясочке был. И вот ему этот листик прямо на лицо упал, решили на память оставить, — захлебываясь восторгом принимается рассказывать отец.

Мира смеется, Какавача следует ее примеру. Конечно, он этого не помнит, но звучит действительно потешно. Потом они пролистывают третью страницу, четвертую… В них уже вложены трофеи из жвачек. Некоторые повторяются, про какие-то родитель рассказывает истории: например, про один из них рассказал, что Мира нашла его на площадке. Про другой — что они с сестрой как-то его сперли, чтобы в кукольном домике сделать картину на стене. Отец потом бухтел и отскребал канцелярским ножом злосчастный вкладыш от картонки, поэтому он весь такой поношенный и местами дырявый. Большинство из них с фотографиями винтажных машин разных марок, но иногда, раз в десяток страниц, встречаются и белые вороны: со спортсменами, с миниатюрными комиксами, с… влюбленными.

«Любовь это… пытаться понять ее любимую музыку.»

Невольно Какавача возвращается к мыслям о Туве, которых избегал все это время. Ее любимая музыка… Как тот концерт Моцарта, например. Какавача его на дух не переносил, но всегда помогал возлюбленной с репетициями, аккомпанировал, если она просила. А она играла с ним в четыре руки, когда в нем резко просыпался композитор. Хорошие времена были…

«Любовь это… пригласить на танец.»

— А эти чего? — Мира тычет пальцем в один из вкладышей «Love is».

— А, эти… — отец мягко, ностальгично усмехается. — Эти Гаянэ нравились. Она их соотносила с моментами из нашей молодости.

— Какая прелесть…

Пригласить на танец… Они частенько танцевали вместе. Иногда на вечеринках, иногда на репетициях. В какой-то момент у кого-то просто затекали ноги сидеть в оркестре, и он выдергивал второго на свободное местечко, чтобы неуклюже покружиться в куцем подобии вальса. Может быть, их танцы были далеки от профессиональных или хотя бы техничных, но они были наполнены нежностью и чувственностью.

«Любовь это… знать, что тебе верят, даже если сам не уверен, что говоришь правду.»

Эта надпись заставляет Какавачу поморщиться. Сучий вкладыш, не в бровь а в глаз ведь попал… Слишком часто в его жизни были моменты, когда он открыто врал людям в лицо. И вот кто в этой ситуации не прав, а, ебаная жвачка?! Он, потому что бесконечно врал всем вокруг, или окружающие, потому что отказывались закрывать на это глаза?! Хуйня какая-то. Эти подписи какой-то советчик из подростковых журналов писал, точно не реальный психолог. Они больше бесят, чем умиляют.

«Любовь это… не жить прошлым.»

— А это еще что должно значить? — хмыкает он, вклиниваясь в диалог. Сидел молча, втыкал, общался сам с собой у себя же в голове, а тут вдруг решил подать голос. Разве что это больше была мысль вслух, нежели что-то обращенное к окружающим, но им об этом знать необязательно.

— Это… Может быть, про то, чтобы забыть прошлые обиды? — предполагает Мира.

— Может быть и так, — родитель пожимает плечами. — Тут каждый трактует так, как сам видит правильным. Я, если честно, много об этом думаю последнее время… — улыбка постепенно сходит с его лица с каждым словом, глаза упираются в пол. — И мне кажется, что тут речь о том, чтобы перестать хвататься за прошлое и работать с тем, что есть в настоящем. Я… — он шмыгает носом, слегка разминает плечи. Так… становится видно, что его рубцы почти зажили. Какавача замирает, не в силах вздохнуть. Он?..

— Пап… — дрожащим полушепотом спрашивает он. Интимность момента подчеркивают жалобные интонации в голосах обоих, а также робко, невесомо касающаяся шеи мужчины рука, — …ты не играешь?..

— А… — мужчина еще раз встряхивается, натягивает повыше горлышко своей кофты, виновато улыбаясь. — Извините. Хотел, чтобы хотя бы полгода прошло, перед тем как вам сообщить… — он тихонько вздыхает, слегка накреняется вбок, чтобы выудить из кармана крупный медальон. Потертый, явно сменивший не одного владельца и не одну пару нервно теребящих его рук. Отец протягивает его Какаваче: — Три месяца. Я просто подумал, что теперь, когда Гаянэ… нет с нами больше… я должен быть для вас опорой. Или хотя бы перестать тянуть вас назад. Вы у меня такие умные, такие хорошие… Вы заслуживаете того, чтобы жить не оглядываясь на мои ошибки. Простите, что это заняло так долго.

Ох… Ох… Сами собой руки тянутся вперед, все тело дергается, подаваясь навстречу. Зрение расплывается, затянутое пеленой горьких слез. Какавача не обнимал отца давно, возможно, с детства. Но сейчас он утыкается в его хрупкое плечо так рьяно, так сильно, как не делал во время истерик в детском садике. И это ощущается… правильным. Этот старый запах сигарет, гнездящийся в крупных петлях вязаной одежды, эта немного шелушащаяся кожа, эти явно выступающие позвонки… В этих объятиях он чувствует себя так, будто нашел что-то давно потерянное. Будто нет ничего более естественного, чем то, что они делают сейчас. Еще одна пара рук накрывает их, на макушку приземляются слезы Миры, которая углубляет этот момент единения, прижимая их к себе.

Может быть… Теперь снегопад кончится?

…

Автобус останавливается на облизанной со всех сторон фонарями улочке Золотого Мига. Светло, как днем… Тут абсолютно безопасно гулять даже в одиночестве, даже в наушниках, потому что повсюду стоят камеры. Автобус почти пустой, лишь пара человек прикорнули где-то ближе к передним седениям, периодически похрапывая. Какавача глубоко вздыхает. Им осталось ехать всего парочку остановок, а потом… Потом он знает, что должен делать. Поэтому он поворачивается к сестре со стальной решимостью на лице.

— Мира.

— Ай? — отзывается девушка тепло. Почти всю дорогу они ехали молча, но эта тишина была ничуть не общей: для Миры она была спокойной, домашней, расслабленной, пока Какавача боролся сам с собой в голове. Это будет нелегкий разговор, но разговор необходимый. И он созрел, чтобы начать.

— Про подарок на день рождения…

— Да! — она озаряется светлой улыбкой. — Я склоняюсь в пользу кровати. Хотя, может быть, лучше раскладной диван? Раз уж он перед телевизором засыпает все время. А может!..

— Нет, — Какавача перебивает ее, качая головой. Затем громко набирает воздуха в грудь. То, что он скажет сейчас, будет громче. Даже если будет произнесено одними губами. — Вернее, ты можешь подарить то, что считаешь нужным, но я… Мой подарок будет другим, — он прикусывает губу и жмурится, ожидая реакции. — Я закрою его долг.

— Чего? Каким образом? — Мира недоверчиво фыркает.

— Я… Я, в общем, ну… Я нашел лазейку в одном казино и…

— Ты что, с ума сошел?! — взвизгивает сестра. Ее руки мечутся к плечам напротив, принимаются припадочно трясти вперед-назад. — Ты издеваешься?! Тебе не хватило того, что мы сегодня видели?! Ты собираешься иг-

— Да помолчи! — прикрикивает Какавача, отталкивая ее ладони от себя и отворачиваясь. — Дай мне объяснить сначала. Я не собираюсь играть. Я обнаружил подкрудку в одном из автоматов там, и я уже проверил: шанс выигрыша стопроцентный. Я тебе покажу… — трясущимися руками он достает телефон из кармана и тычет в лицо сестры экраном с открытым банковским приложением. — Видишь?

Та замирает. Вырывает девайс из его рук, быстро пролистывает историю транзакций и ахает:

— Реально все за один день!.. Обалдеть! Как ты?..

— Неважно, — Какавача забирает у нее телефон и вновь прячет его в брюках. Ей не нужно листать дальше, ох, не нужно… — Просто я могу еще пару раз сделать то же самое, чтобы набрать необходимую сумму, а потом…

— Потом? — ее яркие глаза допытывающе щурятся.

— Потом… — вздыхает Какавача, — …мы снова сможем жить, как нормальная семья. Все вместе.

Сестра хмыкает. Ее губы расчерчивает недоверчиво-уродливая улыбка.

— Пф! Ни на грамм тебе не верю! Это просто немыслимо, боже! — она всплескивает руками. — Ты слышал, что сказал отец! И ты все равно хочешь продолжить играться с этой дрянью?!

— Я знал, что ты так скажешь. Но я уже все решил для себя, нравится тебе это или нет, — он решительно поднимается со своего места. В поле зрения начинает маячить нужная ему остановка. Нет, он живет не здесь. Просто ему сюда.

— Тогда я пойду с тобой!

Сестра порывается схватить его за руку, но Какавача отскакивает. Его чуть было не сбивают с ног открывающиеся двери автобуса, которые он прытко огибает, держась за вмонтированные в них ручки.

— Нет. Туда я пойду один.

Да… Это такое место, куда он может пойти только сам по себе. Это исключительно его дебильная ответственность, которую он должен понести сам, и его ложь, в которую никто не верит. Двери автобуса закрываются с режущим уши шипением, которое тут же исполняет кривоватое ритенуто, переходя в мягкое, почти благоприятное шуршание шин об асфальт. Вот и все… Теперь дороги назад и правда нет. Уже сказал, значит, надо сделать. Чтобы жить, не оглядываясь на ошибки прошлого. Своего и чужого.

…

Мужчина на входе в казино смеривает его таким презрительно-снисходительным взглядом, будто перед ним стоит плешивая дворняга, а не равноправный человек. Он фыркает, даже не удостаивается осведомиться о цели визита или имени посетителя. Просто схаркивает с губ ответ, едва заслышав просьбу поговорить с Самуэлем.

— Начальник сам вызывает к себе гостей. Вы не можете поговорить с ним.

— Пожалуйста? — Какавача молитвенно складывает руки на груди в замочек. — Я уверен, он-

— Нет. Начальник. Сам. Вызывает. Если Вам не назначено, Вы не пойдете к нему.

Какавача вздыхает, все еще мнется и шаркает ногами об бархатный ковер, не готовый принять поражение.

— Можете хотя бы сказать ему, что пришел Какавача? Прошу. Если он скажет «нет», я сразу же уйду.

Мужчина фыркает. Кажется, для него даже сама мысль о том, что кто-то подобный будет интересен Самуэлю, абсурдна. И тем не менее он нехотя пару раз тыкает в гарнитуру на своем ухе, при этом показательно закатывая глаза. Через несколько секунд ему отвечают.

— Да. Передай боссу, что тут с ним очень сильно хочет поговорить какой-то… Гача-муча. Ага. Ага, на входе. А?.. А, понял. Хорошо.

Он возвращается к разговору уже немного более тихий, будто бы пристыженный. Тихонечко прочищает горло.

— Ожидайте. За Вами спустятся.

Обычно в таких ситуациях Какавача не упустил бы возможность сверкнуть зубками и подчеркнуть свое превосходство, но сейчас у него абсолютно нет на это никакого настроения. Потому что даже если он самоутвердится за счет безмозглого охранника, очень быстро его поставят на место там, где даже ангелы не летают.

Ждать пришлось недолго. Буквально через пару минут из двери вынырнул все тот же мужик, которого он видел пару дней назад. Вынырнул немного вприпрыжку, с отчаянно подавляемой шаловливой улыбочкой на тонких губах, будто ребенка из детского сада пришел забирать. А потом они пошли все в тот же кабинет, который по праву можно было бы величать камерой пыток для совести и чести. Ничего… Какавача крепко сжимает телефон в кармане. Ну да, будет стыдно. Ну да, придется лизать в лучшем случае туфли, а в худшем — жопу. Ну и ладно. Сейчас он сделает правильную вещь, а потом вернется к нормальной жизни и забудет обо всем этом как о страшном сне. Все будет нормально. Нужно просто перетерпеть часочек вербальных унижений.

— Ой, какие люди! — в этот раз улыбка на лице Самуэля самая что ни на есть искренняя. Его глаза шаловливо блестят, точно прямо сейчас на его глазах исполняется мечта всей его жизни, пальцы отбивают беспокойный ритм по столу. — Соскучился по мне?

— Давайте сразу к делу, — взгляд розмариновых глаз не смеет обратиться на собеседника, вместо этого выводя узоры на ковре под своими ногами. — Я согласен на ту сделку.

— Пха! — Самуэль откидывается назад в своем кресле с несдержанным смешком. — Какой шустрый! Даже не поздороваешься?

— Здравствуйте, Самуэль. Я пришел, чтобы заключить с Вами сделку, которую Вы предлагали.

— Уже ближе, — он одобрительно кивает, затем театрально подпирает щеку одним пальцем, изображая карикатурную задумчивость. — Только, знаешь, не хватает… Почтительности! Да, вот это слово. Ты меня оскорбил, отказался от моего чистосердечного предложения зарыть топор войны, а теперь врываешься вот так в моей кабинет и что-то требуешь? Нет уж, милый, — он щурится, — просить придется как следует.

Какавача вздыхает настолько глубоко, будто надеется сломать собственные ребра. Он сжимает руки в кулаках, прикрывая глаза, а затем отвечает настолько слащавым, учтивым тоном, что начинают болеть зубы.

— Самуэль, простите. Я был идиотом, мне жаль, что я отказался от Вашей услуги, — видя, что собеседник до сих пор неудовлетворен, он на секунду замирает. А… черт с ней, с гордостью. Если унижаться, то так, чтобы даже при раскопках не нашли. Медленно он опускается на колени, прячет взгляд. Наверное, так нужно обращаться с такими людьми. По крайней мере Какавача не может представить себе ничего более потешного для садиста вроде Самуэля. — Простите, пожалуйста. И за то, что назвал Вас лжецом, тоже простите. За то, что неправильно поприветствовал сначала, тоже. Я… Я мелкий и несмышленый, я еще не научен всем премудростям этикета в Вашем присутствии.

— Ну-у, перегибаешь! — смеется Самуэль. Однако по его тону можно сказать, что его несомненно веселит этот спектакль. — Ладно, так уж и быть. Право говорить ты заслужил… Э, э! — он вскидывает руку в ответ на попытку Какавачи подняться. — Я ничего не говорил про право встать! Вот так, молодец. Спрашивай, что хотел.

Какавача прикусывает губы и жмурится. Что ж… Пора сказать «до свидания» той жизни, которую он хотел, и поприветствовать ту, которая должна быть.

— Я пришел, чтобы попросить Вас позволить мне принять ту сделку, которую Вы предлагали. Выплатить Вам выигранные мной-

— Украденные тобой, — бесцеремонно поправляет Самуэль.

— …простите. Украденные мной деньги. Взамен на покрытие долга отца.

— Пф! Скулить, как покорный песик, ты научился, а вот мыслить все еще нет, — это замечание носит гнусавую, обиженную окраску. — Тебе не кажется, что ты забываешься, малыш? Я сказал тебе: убедись, что ты не пожалеешь о своем ответе. Потому что такие сделки я предлагаю лишь раз в жизни. Тебе не по чину просить о такой милости больше. Я тебе на блюдечке с голубой каемочкой принес вкуснейший ужин, а ты разбил тарелку об мое лицо. И теперь просишь приготовить то же снова? Уму непостижимо! — он фыркает, незаинтересованно направляет взгляд на своим перстни. — Будь ты сыном моих родителей, тебя бы давно розгами выпороли за такое. И как воспитывают подрастающее поколение?!

Какавача молчит. Он не уверен в том, что должен сказать сейчас. Упасть лбом в пол, начать умолять о том, чтобы ему позволили вступить в эту заведомо проигрышную сделку? Сюр… Просто, мать его, сюр!

— Чего ты? Язык проглотил? — Самуэль повышает голос.

— Нет, простите, я… Я просто думаю, что могу Вам предложить взамен на возможность снова попросить о той сделке.

— Ха-ха! Вот теперь ты говоришь правильные слова, умный мальчик, — его лицо вновь озаряется присущей ему едко-хищной ухмылкой пижона. — Что же ты можешь мне предложить, хм-м… — он вновь прикладывает палец к губам, а затем вскидывает брови, будто получивший прозрение от удара по голове яблоком. — Придумал! Как насчет сессии воспитания, м? Раз уж мы определились, что я, по сути, твой дядюшка.

— Х-хорошо, — одними губами соглашается Какавача.

Бесшумно Самуэль встает со своего кресла, бесшумно подходит ближе. Бесшумно вытягивает вперед руку. Какавача хмурится. Это… предложение встать?..

— Куда! — По его встрепенувшейся ладони шлепают.

А… Вот как. Какавача сглатывает вставший поперек горла ком. Хотя, возможно, то был никакой не ком, а его собственный язык, потому что он и звука не может вымолвить, пока почтительно склоняет голову и касается губами перстней. Нежно, воздушно, будто лба новорожденного младенчика… Такие поцелуи обычно достаются самым близким людям, тем, кем хочется восхищаться. Тем, кого боготворишь и безоговорочно доверяешь свое сердце. Но сегодня его сердце окажется во власти самого омерзительного человека на этой планете, и это неизбежно.

— Другое дело, — самодовольно хмыкает Самуэль. — Теперь… Пока ты не выйдешь из этого кабинета, тебе позволено говорить лишь две вещи: «да, эччеленца» и «благодарю, эччеленца». Тебе все ясно?

— Да, эччеленца, — мямлит Какавача с придыханием. «Эччеленца»… Это вообще настоящее слово? Или выдуманный Самуэлем титул для игр в солдатиков с живыми людьми?

— Отлично. Теперь вставай, — Самуэль жестом указывает на кресло напротив своего. Пока Какавача робко повинуется, он неспеша проходит на свое место. — Я слышал, что особо трудных детей лучше всего учить через призму игры. Мол, вы запоминаете лучше, когда вам интересно, да?

— Д-да, эччеленца.

— Прекрасно. Тогда мы будем играть.

С безумно-животным оскалом он открывает какой-то ящичек со своей стороны и принимается перебирать лежащие там вещи. Десять секунд, двадцать… Что-то шуршит, гремит, бренчит, точно он копается в шляпе фокусника с двойным дном и бесконечным набором приколов внутри. Какавача видимо напрягается. Проходит еще пара секунд, и на стол приземлсяется… «Кольт». Ебаный «Миротворец». Послабить фиксатор, покрутить, закрыть, послабить фиксатор, покрутить, закрыть, послабить фиксатор… И так до тех пор, пока мозг жидкой кашицей не расплещется по стенам, пока не затечет в ворс ковра и между камушков на фресках, пока дыхание не выйдет из тела, пока жизнь и желанная, и ненавистная, и скучная не выйдет из тела вместе с мыслями о семье, друзьях, смехе и улыбках. Пока щелкают пустые слоты, отмеряя пульс, как маятник судного дня, возвещающий о конце. Как-

— Ох, прости! Напугал тебя? — Самуэль смеется, вдоволь насытившись оцепенением собеседника. — Не переживай, малыш, сегодня нам эта пукалка не понадобится. Я просто ее выложил, чтобы не мешалась, — мурчит он, продолжая колупать свой блядский ящик. — Ты у нас мальчик большой, опытный, тебе больше поблажки не положены. В сегодняшней игре понадобится немного больше, чем удача, хе-хе…

Эти слова одновременно обнадеживают и вселяют еще больший ужас. Что же такого он мог придумать, что было бы страшнее игры в русскую рулетку? Хотелось бы не выяснять. Но придется. Какавача подписал себе смертный приговор уже тогда, когда пришел сюда. Боже, зачем?!

— Вот она, родненькая! — Самуэль кладет перед ними колоду. Хм… Она совсем не такая, какими играют в казино. Более того, потрепанная и едва держащая свою форму. Даже близко не примиальная, а скорее такая, какие в переходах продают. — Видел такую когда-нибудь раньше?

Какавача качает головой. Внутри его ожидают совершенно непривычные масти, выглядящие так, будто сбежали прямиком со средневекового орнамента: цветастые, излишне детализированные, а оттого путающие своим разнообразием. Что из этого должно быть чем?..

— Пфт, деревня… — ворчит Самуэль, выбирая несколько карт для демонстрации. — Вот, смотри. У тебя есть четыре масти: спаде, то есть мечи, коппе, то есть кубки, денари, то есть деньги и бастони — дубинки. Сколько их нарисовано на лице карты, столько и ее цена. Это понятно?

Какавача робко кивает. Ну да, по идее… Семь монет, семь дубинок, — кстати, весьма награможденно расположенных, зачем вообще было их такими здоровыми рисовать — семь кубков и семь мечей. А дальше вниз по номиналу. А «картинки» тут?.. Он щурится, пытаясь разглядеть разницу в выцветших лицах старомодных фигур.

— Это? Ле фигуре. Их всего три на каждую масть: фанте или пехотинец, кавалло, как видишь, кавалерист на лошади. И, разумеется, ре — короли. Они с пехотинцами похожи, но носят корону. А также ассо или тузы.

Он двигает вперед четыре карты с наиболее проработанными рисунками из всех. Жар-птица с дырой в груди, младенец, обнимающий меч… Нет, с точки зрения эстетики, это красиво, конечно. По стилю таро напоминает, только вот… Зачем Самуэль так дотошно рассказывает об этом? Если карты, по сути, такие же, что и в стандартной колоде, не проще ли было бы играть ею? Хотя… Если хочет запутать, то именно так оно и делается. Потому что Какавача крайне с трудом ориентируется в этих картах, как бы пристально ни изучал.

— Все, разобрался? — Самуэль нетерпеливо вырывает карты из-под его носа и принимается тасовать. Пф… Зачем вообще взялся, клоун? Он так погано это делает, что смотреть больно. Видимо, за него всю жизнь не только жопу вытирали и напитки наливали, но и карты перемешивали. — Тогда давай я расскажу тебе правила. Мы будем играть в игру, которая называется «Скопа». Я часто играл в нее со своей семьей, когда был младше. Суть довольно проста: каждому игроку дается по три карты, на стол выкладывается четыре. Используя свои карты, игрок должен набирать карты со стола, соотнося их со своими. Фанте приравнивается к восьми, кавалло к девяти, ре к десяти, ассо к одному. Остальные, соответственно, по номиналу. Забирать можно как равные карты, так и сумму нескольких, — с этими словами он подносит короля сначала к другому королю, затем к семерке и тройке. Хм… ладно, вроде бы, пока не так и сложно. Какавача морщит брови, стараясь запомнить все. — Если же ты не можешь забрать ничего, ты должен положить одну из своих карт. Очки подсчитываются в конце каждого раунда, то есть тогда, когда заканчивается колода. Каждая «Скопа» — это тогда, когда забираешь все карты со стола — стоит по одному очку. Также очко дается игроку с наибольшим количеством карт и наибольшим количеством денари, а еще тому, кто забрал себе «сеттебелло» или семерку денари. Игра длится до одиннадцати очков. В принципе, это все.

Задумчивый пурпурный взгляд блуждает по картам, размышляя. Ну… Звучит, на самом деле, довольно просто. В том же покере запоминать больше надо с его бесконечными комбинациями. Что ж, наверное, с этим можно работать… Пусть голова пухнет от количества непривычных слов и правил, как-то выкручиваться да надо. Все-таки разыгрывается… Подождите, а что разыгрывается? Он поднимает вопрошающий взгляд на Самуэля, не уверенный в том, как ему вести себя в данном случае.

— М? Чего глазки пучишь? — смеется тот, прикуривая свою ебаную сигару размером с приличный такой хер. — А, тебя, наверное, интересует, что же на кону. На самом деле, все просто: мы разыгрываем твое право заключить сделку на условиях, о которых ты просил ранее. Если же нет… — его глаза хищно блестят, — …придется соглашаться на мои.

Какавача хотел было кивнуть, но… кажется, от него ждут не этого. Его воспитывают. От него ждут такого послушания и уважения, какое проявляет выращенный с пеленок раб, не существо даже, а предмет, не знающий ничего, кроме как подчиняться и служить. Ладно… С трудом он сглатывает скопившуюся под языком слюну. Если такова цена «любви», он готов ее заплатить.

— Благодарю, эччеленца.

— Быстро учишься! Это игры на тебя так хорошо влияют? — ухмыляется Самуэль, выдыхая густой дым прямо в его лицо. — Что ж… Давай начнем.

А затем он принимается небрежно раздавать карты. Четыре на стол, по три в руки… Все верно, по идее. Жестом Самуэль предлагает ему честь первого хода, и в этой ситуации, как будто бы, это хорошо: у него есть девятка, с помощью которой можно взять шесть и три. Блять, была не была…

Робко, нерешительно, почти пресмыкаясь Какавача делает свой первый ход. Холодный пот на висках проступает так быстро, будто голову только что окатили из душа. Бережно, точно касаясь древнего папируса, его пальцы подхватывают две карты и откладывают в сторону вместе с девяткой. Самуэль откидывается на спинку своего кресла, безмолвно командует охраннику налить ему выпивки. А затем выкладывает на стол девятку с расслабленным видом человека, который не просто собаку на этой игре сожрал, но целого слона заглотил, по ощущениям. Ладно, не страшно… Какавача в свой первый раз тоже играл с опытными людьми и на идиотски высокие ставки. Нужно просто поймать поток. Если он что и умеет в этой жизни, так это играть в карточные игры.

Единица накрывает единицу. Тройка «денег» ложится на стол. Рядом с ней лежит такая соблазнительная четверка, но Какаваче не завезли в руку семерок в этом раунде. Досадно… Пофиг. Даже если в этом раунде придется просто «прикормить» стол, он может попытаться подготовить себе поле на следующий. Так и происходит: карты ложатся на стол одна за одной в таком количестве, будто они — подснежники, повылуплявшиеся по весне из-под ледяных скорлупок. На данный момент они сыграли… Две девятки, денежную тройку с четверкой, пару единиц…

Сам того не замечая, он начинает мысленно считать карты. Взгляд бегает от стола к колоде, от руки противника к собственной. Кажется, от напряжения сейчас взбухнет вена на лбу, а его лицо выглядит до нельзя комичным, потому что Самуэль прыскает от смеха, глядя на него. Но Какаваче это сейчас безразлично. Он уже до нельзя унижен. Уже находится в позиции, в которой только лицом принимать подошву. Уже зашел в этот кабинет, а значит уже позволил обхаркать себя с ног до головы.

— Неплохо, — сдавленно смеется Самуэль. — Первый раунд за тобой.

— Благодарю, эччеленца, — выдавливает из себя Какавача через усилие. Если честно, он пока довольно слабо понял, как правильно считать очки, просто старался забрать как можно больше карт. Слава богу, в этот раз у него все вышло. Однако дальше определенно будет сложнее.

Следующий раунд начинает Самуэль, который тут же загребает себе две карты королем. Сволочь, Какавача то же самое хотел сделать… Но это не так плохо. По крайней мере он знает, что десяток в раунде осталось всего две. Допустим…

Вообще, в этой игре удача не такую и маленькую роль играет, если так подумать. Все-таки никогда не знаешь, какие карты могут оказаться в руках в следующем раунде. Может быть такое, что готовил себе поле, специально выкидывал карты мелкого номинала с целью потом собрать комбо, а противник — бац! — и забирает туза таким же тузом. Будто специально малину портит. Но в этом ведь и весь интерес, так?..

— Ух ты, — Самуэль ухмыляется, подсчитывая свои очки. Его толстенная сигара, которую он половину времени курит в щеки, видимо, просто для виду и совершенно не заботясь о том, сколько стоит один такой затяг, стлела на четверть. — Шесть очков за один раунд… Тебе бы не расслабляться. Это ведь больше половины, хе-хе…

З-зараза! Какавача так увлекся попытками составить стратегию, что совершенно не уследил за «скопами» и семерками… Ну и бог с ними. Хорошая игра — это та, в которой гуляешь по краю обрыва не потому что приходится, а потому что можешь. Он прикусывает губу. Самуэль явно просто притворяется, что ему победа до фени, играет непринужденность. Как он действует обычно? Просто пользуется первой возможностью забрать мелкие карты? Что ж… «Повторюшка» — тактика грязная, но, несомненно, рабочая. А это все, что имеет значение.

В следующем Раунде Какавача пытается адаптировать стратегию Самуэля под себя, при этом учитывая предыдущий опыт. Мелкие карты забирать первыми, чтобы оппоненту не удавалось составлять комбинации. Это дало свои плоды: они сравнялись. Восемь к восьми. Ему необходимо набрать три очка сейчас. Самый простой способ — это не позволять Самуэлю забирать «скопу», а это значит не оставлять одиночные лицевые карты на столе… Но тогда придется открыть ему возможность набирать мелкие. Мама дорогая, эта игра куда сложнее, чем он думал изначально. Особенно когда разыгрываешь свою жизнь.

Глаза, что булавки на пробковой доске следователя, прибивающие доказательство к теории, с дотошной расчетливостью цепляются за каждую возможность. Они не пропускают мимо ни одну «монетку», не позволяют себе забывать на столе одиночные карты. Игры в его опыте всегда были борьбой за выживание: сейчас он не почтительно склоняет голову, он выбрасывает вперед острые рога отчаявшейся антилопы при встрече со львом. И его искренне завораживает это действо.

Обыграть? Или быть обыгранным? Поддаться или напереть? Сожрать или быть сожранным? Столько возможностей, столько пазлов с бесконечным количеством граней, которые можно складывать так, как заблагорассудится. В такие моменты не Какавача играет в игру, а игра играет в него. Он забывает о том, где вообще находится, кто перед ним. Все, что его интересует — это жгучее желание выиграть. В очередной раз доказать самому концепту жизни, что он существует вопреки и продолжит существовать назло скрипящим от напряжения шестеренкам в ветхом, заточенном на поражение механизме реальности. Для него эта игра буквально является потенциальной возможностью пожить последний раз.

— Вау! Вижу, ты уже освоил правила! — кажется, Самуэль удивлен. Приятно или нет — вопрос отдельный. — Неплохо.

— Благодарю, эччеленца, — отвечает Какавача с такой сияющей улыбкой, будто общается со старым приятелем. Кажется, у него даже слегка кружится голова оттого, насколько сильно он погрузился в игру. Границы реального размылись вместе со зрением, заставляя фокуссироваться лишь на пестрой пляске мастей перед глазами, сердце пустилось галопом. Это было совсем недолго, но это было потрясающе. Как бы хотелось, чтобы игра не заканчивалась…

— Что ж, давай подсчитаем очки, — Самуэль поднимается, раскладывает свои карты веерочком, затем сам делает то же самое для оппонента. Его тонкий палец левитирует над полем, подсчитывая. — Ага… Больше денари у тебя, включая семерку… Количество карт одинаковое, у тебя одна «скопа»… Н-нда…

По мере того как он бормочет, улыбка Какавачи становится все шире и шире, будто совершенно не ограничена мимическими возможностями. О да, о да, о да! Скажи это! Я выиграл, скажи! Ну же! Ты разочарован? Может быть, расстроен? Скажи мне, скажи, скажи, скажи!

— Эх… — с поверженным вздохом Самуэль опускается назад в кресло, прикрывает половину лица рукой, будто смущается. — Что ж, ты выиграл. Черт… — он громко пропускает свистящий выдох через зубы. — Такая веселая игра, и так быстро закончилась. Блять, только же весело стало! — он долбит рукой по столу, хмурясь. — Так уж и быть. Я позволяю тебе вернуть долг отца с тех денег, пропади они пропадом…

— Благодарю, эччеленца.

Еще один громкий вздох в украшенную перстнями ладонь. Пара секунд тишины, которой, впрочем, для Какавачи не существует за биением сердца в ушах. А затем Самуэль поднимает на него взгляд и усмехается:

— Тебе-то хоть понравилось?

— Да! — восклицает Какавача на импульсе и даже немного подаваясь вперед, а затем добавляет, опомнившись: — …да, эччеленца.

— Вот оно как, — Самуэль убирает руку от лица. Его губы мелко подрагивают, чуть растягиваясь в уголках. Он сгребает карты в охапку, сверкает пронзительно искрящими глазами, в которых танцует отчетливая смесь азарта и раздражения. Да. Он может не говорить. Его лицо все говорит за него. Он явно не хочет все так оставлять. Какая удача. — Раз такое дело… Хочешь позволить мне отыграться? — растягивая слоги, спрашивает он.

Нет.

Нет? Правильно. Нет такого слова в доступном Какаваче наборе. Да набор и не нужен, по справедливости — голос логики покинул голову со свистом, быстрее, чем пробила бы ее пуля из «Кольта». Остается лишь один вопрос…

— Вижу, тебе интересно. Не переживай, мы немного обновим условия игры, чтобы нам обоим было одинаково весело, хе-хе… — он вновь наклоняется к своему ящичку и вытаскивает из него документ, в этот раз на удивление быстро. — Тебе, наверное, очень грустно было бы расставаться с этим выигрышем, правда? Вновь оставаться в долгу… — Его брови угрожающе взметаются вверх. — Сыграем на него! Как тебе идея? За каждую твою победу сумма будет удваиваться, за поражение — делиться надвое. Что скажешь?

Под его зорким прищуром любому стало бы не по себе. Появилось бы ощущение, что под кожей роятся личинки, только вот… Какавача и так живет с этим ощущением последние три года. И для него оно давно уже стало чем-то родным, привычным и даже приятным. Сыграть на него… Звучит, как мечта. Шанс проиграть, конечно, страшит, но потенциальный выигрыш манит куда сильнее. Если он продолжит в том же духе… А?. Мысль потерялась. А какая там была?.. А важно ли это? Важно то, что он может не просто помочь отцу, но и сам не остаться на задворках общества! Нужно просто не проиграть. А он не проигрывает.

В ответ на его заряженные энтузиазмом кивки Самуэль испускает умиленный смешок. Перед носом опускается бумажка с ручкой поверх. Мужчина стучит по строке в самом низу, поторапливая.

— Тогда давай. Подпиши здесь. И тогда мы продолжим.

«Подписывая этот документ, Вы соглашаетесь на условия, предложенные заемщиком…» Замылившийся взгляд, летающий сквозь строки, точно гоночный автомобиль по треку, задерживается на этом предложении. Нерешительно, виляя, он поднимается вверх с немым вопросом. Пальцы, возбужденно сжимающие ручку, на секунду зависают в воздухе.

— А, это, — Самуэль расслабленно машет рукой, — просто формальность. Я же не могу позволить кому-то там платить долг за другого человека. Это просто бумага, которая установит тебя, как поручителя. Ничего особенного.

Ничего особенного… да? Да нет, наверняка есть какие-то подводные камни. Надо просто — язык, сухой, как лист бумаги, проходит по губам — не проигрывать. Все очень просто.

Фигуристая подпись — аккуратная, элегантная, со звездочкой на конце — остается черной меткой на документе. Через силу Какавача выдыхает, уже совершенно не отдающий себе отчета в происходящем.

— Чудесно, — скалится Самуэль. — Теперь можем продолжить.

Монеты ложатся в кубки, почти слышно, как звонко перекатываются внутри, волнуют горячительное с прелестным звоном плещущихся об стенки капель. Мечи рубят дубинки, сталкиваясь с их плотными, но безобидными телами. Короли и пехотинцы, кавалеристы и прелестные маленькие ангелочки с мечами — все они водят хороводы вокруг одной грандиозной цели. Вокруг огня, который горит в груди, зализывая раны в сердце и залечивая трещины в ребрах. Такие моменты и правда заживляют все, что болит: не хочется думать о проблемах, не хочется волноваться о мелочах. Не хочется жить в прошлом, тонуть в воспоминаниях, хочется находиться здесь и сейчас, в моменте, будто это все, из чего состоит существование. Что будет после? Что было раньше? С кем он говорил до того, как зашел сюда?.. А имеет ли смысл?!

Он разражается несдержанным смехом, заслужив новую победу. Этот стол, заставленный стопками бумаг и безделушками, — его поле битвы, а эти карты — его бойцы. Все это — один большой мятеж, революция, которую может совершить лишь он один. За маму, за отца, за себя и свое право продолжать быть тем, кем является.

Еще раунд. Потом еще один, еще… Блять, во что там Самуэль играл со своей семьей все детство? Пха-ха, да он же просто жалок! Он как будто бы даже не пытается победить! «Отыграться» сказал, но ведь он даже не умеет играть! Какаваче впору самому ему еще раз объяснять правила, потому что он абсолютно безнадежен!

— Твою же… — Самуэль скрипит зубами. Его светлые брови съезжаются к переносице, рот омерзительно кривится в нервной гримасе.

М-м-м… Ты абсолютно великолепен. Не прекращай. Может быть, еще одну игру? Хочу увидеть, как у тебя глаза на лоб лезут от ярости!

Вторая игра тоже заканчивается в пользу Какавачи. К этому моменту он уже почти физически растекается по столу, истекая слюной и припадочным хихиканьем. Самуэль изо всех сил старался не поддаваться эмоциям, но после трех проигрышей подряд в его собственной игре натурально покраснел лицом и напрягся каждой самой маленькой мышцей.

— Сука! — он долбит по столу обеими руками, его дыхание сбитое от напряжения. — Блять, что это такое?! Последний раз, рот я эту игру ебал!

Какавача только безмолвно хихикает. Да-да, как скажете, эччеленца. Обидно, конечно, Какавача с удовольствием выдоил с Самуэля еще парочку миллионов, но у него уже полные карманы денег. Вернее, будут, как только они закончат. Ох… Это же будет… Сто двадцать миллионов, правильно? Блять, да он тогда не просто всю свою семью обеспечит, он свое собственное казино построит! Ах…

Возможно, он позволяет себе слишком много. Ему «не по чину» задорно подмигивать Самуэлю, подкидывая свежих поленьев в буйный костер его гнева. Но так хочется… Это ведь тоже часть победы. Смотреть, как противник крошится, не в силах противостоять. Смотреть, как фасад его уверенности обращается в пыль, что форт, разграбленный кавалеристами, королями и пехотинцами.

Это последняя игра, так что… поебать. Он позволит себе быть смелее. Даже если проиграет, у него все равно будет более чем достаточно денег. А этот момент хочется запечатлеть как следует, повесить со внутренней стороны черепа в красивой рамочке, словно на стену. Поэтому он играет уже не столько в «скопу», сколько со своей жертвой: специально делает вид, что не заметил комбинации, позволяет Самуэлю подбираться на шаг к победе только ради того, чтобы тут же поставить подножку. Он бы с удовольствием продолжил и дальше: до двадцати очков, до пятидесяти, блять, до тысячи! Но Самуэль сдается на одиннадцати, как и прежде.

— Все! В пизду. Твоя взяла, — мужчина вскидывает ладони в воздух, признавая поражение. Его голос рычит и срывается, и это подобно победным фанфарам по своему звучанию.

— Благодарю, эччеленца, — скалится Какавача.

— Да-да, — Самуэль фыркает, отворачиваясь к ноутбуку, — сейчас скажешь свое «благодарю»…

Какавача нетерпеливо барабанит носками ботинок по ковру и не сводит глаз с мимики оппонента, совершенно забыв про этикет. Ну же, каков вердикт?! У нас же расписка есть, ты не сможешь отказать в выплате, если захочешь! Ну же, не томи!

— Итак, я посчитал. Поздравляю, малыш! Теперь ваш долг составляет сто сорок четыре миллиона кредитов! Как ты, доволен собой?

.

.

.

Простите?..

— Что такое? Тебя что-то удивляет? — гробовым полушепотом скрипит Самуэль.

Ох, какой же ошибкой было пялиться на его лицо, боже правый… Каждая складочка, каждая мышца, каждая морщинка меняется и мутирует прямо на глазах, словно бесформенное месиво кожи и мышц в боди-хорроре. Какавача видит все, до мельчайшей поры на носу, в процессе метаморфозы ранее сокрушенно-смирившегося выражения в кровожадное.

— Вы… что?.. Вы сказали, что мой выигрыш будет удваиваться! — сипит Какавача, совершенно позабыв о правилах.

— Пха! Не-а! Я сказал, что сумма будет удваиваться. А ты, дегенерат, даже не переспросил, сумма чего. Соответственно, минус восемнадцать миллионов долга, умноженные на два, дают минус тридцать шесть. Минус тридцать шесть, умноженные на два, — минус семьдесят два. И, соответственно, минус семьдесят два на два.

Язык западает в горло. Сволочь… Так ведь и есть. Он даже дал подсказку в начале: «…очень грустно было бы расставаться с этим выигрышем. Вновь оставаться в долгу… Сыграем на него.» Блять, идиот! Какой Какавача идиот! Придурок просто! Ебаный лоботомит! Сука, нет! Нет-нет-нет!

— Забавно, правда? — продолжает Самуэль, наслаждаясь видом его стремительно бледнеющих щек. — Если бы ты просто хотя бы немного пораскинул мозгами, ты бы мог победить по той же логике. А теперь вот как получается, ха-ха!

Какавача с трудом сглатывает. Ему невероятно тяжело дается хоть какая-то речь сейчас. Он думал. Все это время думал, придумывал стратегию, пытался считать намерения Самуэля и предугадать следующий ход. Думал, что видит сквозь его маску, но на деле… Должен был не пытаться заглянуть в будущее, но обратить внимание на прошлое.

— Вы… поддавались?..

— Пф! В том и дело, что нет, аха-хах! — Самуэль продолжает заливаться, точно смотрит самую гениальную комедию из когда-либо произведенных на свет. — Я сказал, что играл в нее! Я не выигрывал! Мне почему-то всегда «Скопа» очень тяжело давалась! Пха-ха-хах, боже правый! Я создал тебе все условия для победы, но ты и здесь проебался! Господи, как ты жалок!

Смех дикой гиены вибрирует в ушах, отдается по всему черепу зубодробительной мигренью. О, нет, боже, господи, умоляю, нет… Только не это, пожалуйста, только не это! Что он сделал?! В горячечном припадке Какавача вскакивает со своего места.

— Нет, вы!.. Это была кабальная сделка, Вы не имеете права!

— Ну да, кабальная, — ухмыляется Самуэль. Он тоже встает, плавными шагами подходит ближе. — Но ты ее принял, забыл? Подпись, — он тюкает пальцем по документу, насмешливым белоснежным бельмом врезающемуся в зрение, — ты поставил. Некого винить, кроме самого себя.

Взгляд снова замыливается, только теперь от слез. Только что от них толку? Огненный дождь на уже обращенном в пепел поле. Это бесполезно. Они приносят боль, но еще больнее делает реакция Самуэля на них. Он подходит все ближе и ближе, пока Какавача невольно оседает перед ним на своих жалких, трясущихся ногах. И Самуэль… смотрит на это так жадно, будто перед ним первый кусок мяса спустя месяц голодовки.

— Знаешь, кто такой король прайда? — начинает он, медово смакуя каждую букву на языке. — Это в первую очередь тот, кто не позволяет себя свергнуть. Король не жалеет ни своих отпрысков, ни усталых путников с диких земель. Потому что в первую очередь король силен не своими мышцами, но тем, что никогда не показывает свою спину. В мире хищников нет такого понятия как «доверие», каждый день — это бесконечная борьба за трон. И если король знает это, он не позволяет эмоциям затмить свой разум, — с наигранной лаской он подхватывает одну из сотен слезинок, что бегут сейчас по щекам напротив него, любуется ею с такой внимательностью, какой не удостаивает даже драгоценные камни на своих кольцах. — Это будет твоим уроком, Какавача. Ненасытность — это крайне человеческая черта. Ее испытывают даже самые крохотные рыбешки на мелководье, которым неведом мрак настоящих глубин. И король, который понимает это, останется королем до конца своих дней.

Тремор в руках, в стопах, спазмы в шее… Рвотный ком дамбой стоит поперек шеи, мешая дышать. Хочется вскочить, хочется убежать, хочется скрыться от того, что он скажет следующим… Но выходит только безвольно слушать. Интонацию, дыхание, ловить тембр… Тембр довольно мурчащего льва, только что загрызшего живьем антилопу.

— Это и был твой урок от твоего доброго дядюшки Самуэля. Надеюсь, ты хорошо его запомнил на следующий раз, когда решишь мимикрировать под взрослого мужчину и вторгнуться в наш мир без приглашения.

Вот как выходит… Этот кабинет был не камерой пыток. Он оказался самой настоящей гильотиной.

___________________

Тяжелое молчание витает в воздухе вместе с парами спирта. Дыхание прячется, будто испуганное обоими присутствующими. Убийца и сутенер-лудоман. Хотя… почему же один убийца? Это ведь Сигония. Тут все когда-то убивали, так?.. Какавача не ждет, что его пожалеют. Не ждет, что попытаются успокоить. Он просто… хочет знать, что же скрывается за этими потерянными кукушачьими глазами, какие мысли пытаются скрыться за фасадом этих мягких касаний ватки до его лица.

— Сейчас больно будет, — предупреждает Бутхилл, перед тем как приложить антисептик к открытой ранке на лбу любовника.

Ауч… Реально больно, сука… Жжется. Это жжение быстро успокаивают тонкие искусанные губы, которые сначала аккуратно, точно ребенку, дуют на больное место, а в довершение целуют, будто накладывая пластырь.

Странно немного вот так проводить вечер. В плане, что обычно Бутхилл монологи длиною в жизнь рассказывает, а тут роли поменялись. Поистине им обоим эта злоебучая позиция «свитч» подходит во всех смыслах. Затем партнер отстраняется, слегка подталкивает лицо в левый бок, затем в правый, осматривая.

— Так а… что было дальше? — тихо спрашивает он. Ласковая ватка оставляет новый пышущий жаром поцелуй на скуле.

— Потом… — Какавача вздыхает, — …отец повесился. На следующей неделе мы с Мирой поехали к нему домой и… — он икает, прикрывает рот ладонью. Блять, это буквально его нелюбимое воспоминание. Даже о русской рулетке он вспоминает теперь с ощущением бодрящих мурашек, бегающих по позвоночнику, а вот об этом… Об этом тяжело. — И, ну… Ты помнишь, где было кострище в нашей комнате?

— Помню, — его любвеобильные пальцы ложатся на переносицу, с трепетной осторожностью прощупывая.

— Вот там мы его и нашли. Он повесился на люстре, на кабеле от телевизора. Он… — Он выглядел ужасно. Уже не человек, а повисшая с потолка боксерская груша, наполненный водой воздушный шарик, источающая запах нечистот и гниения. И если Какавача тогда мучился своими личинками метафорически, то в том теле они были очень даже буквально: пирующие, довольные, празднующие безжалостный лик смерти. — Он три дня там провисел, судя по результатам вскрытия. Уж не знаю, помог ему кто-то из ваших или он сам…

— Вы как в квартиру зашли? — прерывает Бутхилл спокойно, будто ведущий допрос полицейский.

— Как… Постучали. Подождали. Вызвали ключника, который вскрыл, ну и…

— То есть, квартира была закрыта изнутри, и никаких следов вскрытия снаружи не было видно.

— Ключник ничего такого не сказал.

— Значит, сам, — выносит неутешительный вердикт он, виновато улыбаясь при этом. — У нас был ровно один человек, который мог бы незаметно вскрыть дверь, а потом запереть так, чтобы ничего видно не было. Да только…

Да только в его глазах очень красиво мелькнула луна на прощание.

— А знаешь, что самое ироничное в этой ситуации? — горько усмехается Какавача. — У него в кармане был этот блядский вкладыш. «Не жить прошлым.»

— Тск… Тут шрам может остаться, — вместо комментария вздыхает Бутхилл, глядя на его нос. А затем так же спокойно предупреждает: — Не дергайся сейчас.

Ага… Это уже знакомая процедура. Какавача знает, что сейчас будет. Он стискивает зубы, набирает полную грудь воздуха и жмурится. В следующую секунду его старая подружка боль разлетается по черепу рука об руку с хрустом — своим партнером по танцам. Простреливает в уши, трещит где-то за глазами… И так же быстро проходит, обдавая организм приливной волной облегчения. Какавача медленно выдыхает, расслабляясь.

— Спасибо, Кукушонок.

— Всегда пожалуйста, — с ноткой иронии отзывается тот, прежде чем наспех запихать медицинские принадлежности в аптечку и пристроиться рядом, обвив хрупкие плечи любовника рукой.

— И ты… ничего не скажешь?..

— А, ну… У меня нет слов в этой ситуации, извини за это, — опустошенно признается мужчина. — Действие есть.

С этими словами он прижимает Какавачу к себе еще крепче, зарывается в его висок носом. Мягкие касания губ до уха согревают и наполняют уютом. Так и правда лучше. Сказать тут нечего. Бутхилл не стал бы поучать его на тему того, какой он идиот, но и тел за свою жизнь он видел так много, что ему априори тяжело испытать отвращение от этой ситуации. Получается только безмолвное, душевное: «Я рядом», сказанное языком общего тепла их тел. И все же Какаваче сейчас как никогда нужно вербальное опровержение его тревогам.

— Скажи мне честно, — начинает он отчужденно, — ты боишься меня?

— А? Почему должен?

— После того, что сказал Алмаз…

— Алмаз — шиз, каких поискать, — с неожиданной уверенностью отрезает Бутхилл. — Он не знает тебя так, как знаю я. Как ты сказал мне: «Ты не чудовище.» Я всецело тебе верю и знаю, что ты не переступишь черту. Мы друг о друге заботимся там, где не может никто другой. Если бы пришлось, я бы умер за тебя не задумываясь. Верно? — он обнадеживающе улыбается, когда заглядывает в лицо партнера, повернув на себя за подбородок.

Какавача мурчит себе под нос спутанные гиперболизированно-ласковые словечки, смазывающиеся на языке, трется саднящим носом об чужой.

— Верно. Только давай без последней части, ладно?

— Какой? «Верно?» — отшучивается Бутхилл.

— Нет. Никаких клятв умереть друг за друга, я серьезно. Мы исполнили мою мечту, теперь мы исполним твою: пожить. В нее не вписываются никакие самопожертвования.

— Хорошо-хорошо, понял тебя, — мурчит он, пересаживая Какавачу на свои колени. — Дом, дерево, сын?

— Насчет сына поговорим тогда, когда матку отрастишь, — фыркает тот, прижимаясь к широкой груди и прислушиваясь к сердцебиению.

Да и… По поводу дома с деревом тоже сомнительно, если честно. Может быть, они очень близки друг другу, но их понятия «жизни» довольно сильно отличаются. Возможно, это станет камнем преткновения в будущем, но пока можно позволить себе не думать об этом. Сейчас можно просто наслаждаться возможностью быть друг у друга. Раньше он с иронией размышлял над тем, как впишется в идеальную картину жизни Бутхилла, смеялся над своими же необузданными чувствами. Теперь он и представить себе не может мир, в котором ему на этой картине не будет места.

«Пытаться понять его любимую музыку. Приглашать на танец. Знать, что тебе верят даже тогда, когда сам не уверен, говоришь ли правду.»

Забавно. Почти год он пытался понять смысл последнего предложения, а теперь… За мгновение его осознал. Наконец-то… Любовь — это то, что сейчас живет в их объятиях.

___________________

Хотелось бы, чтобы шел дождь. Это было бы очень символично для такого события, задавало бы правильный настрой и не сбивало бы с мрачных мыслей. Только погода, вопреки, настучала сиблингам по шапке ясными солнечными лучами, сейчас больше ощущающимися, как режущие сквозь сердце и воспоминания ножи. Больно бьют по глазам, неприятно нагревают кожу под рукавами мрачно-черных одеяний. В воздухе витает душный запах цветов с чужих могил, смешанный с пыльной грязью, поднятой катафалком и подошвами ботинок. Какавача не может поднять глаза. Пусть полы его шляпы защищают взгляд от безжалостного света, ему в первую очередь мешает не это.

Одновременно с ними на кладбище была еще одна группа людей. Ну как, группа… толпа, скорее. Минимум десяток человек, все с букетами и портретами, с подношениями. У них был свой оркестр, церемонемейстер, даже знаменосцы. Все как один они плакали, наперебой вспоминали усопшую и желали легкого пути на ту сторону жизни. А вот у Какавачи с Мирой…

— Мы собрались здесь сегодня, чтобы проводить раба божьего Эрдема в его последний путь, — начинает ритуальный агент. Его лицо отражает присущее его професии полуотстраненное, почти дежурное сочувствие.

…и разве можно его винить за это? Невооруженным глазом видно, насколько мало значит усопший для всего остального мира. К ним на похороны не пришли родственники, не пришли друзья. Сиблинги попытались собрать хоть кого-то из старых знакомых отца, но те либо сухо соболезновали и придумывали отговорку, либо попросту игнорировали сообщения. В итоге их жалкую, куцую процессию составили они сами, агент, а также двое могильщиков. Все. Никаких траурных завываний хором, никаких общих воспоминаний. И даже ветер с дождем не соизволили составить компанию, предпочитая отсидеться в сторонке, пока солнце шутит свою жестокую шутку, будто довольное происходящим.

— …он оставил много теплых воспоминаний своим близким, которые навсегда останутся в их сердцах.

…да, как же. Много теплых воспоминаний. Облезлая квартира, лишенная последней крохи тепла в угоду его иллюзий. Два общипанных птенца-ребенка, ничего из себя не представляющие в этой жизни, голодные, ободранные, без единой опоры и средства к существованию. Жена, которая не пожелала терпеть его ни минутой больше и даже неизвестно, живая ли. Много. Теплых. Воспоминаний.

— Пусть их любовь и поддержка сопровождают его в последнем путешествии.

Любовь и поддержка. Та, которой он лишил их всех. Он не укладывал своих детей спать, не читал им сказок. Не готовил им ужин и не помогал по учебе, даже почти не обнимал. Он не был другом или родителем, не был примером для подражания или наставником, да даже сожителем не был. Постоянно пропадал в комнате, если не там, то на улице. В памяти не отложился его запах или тепло его рук.

— Он оставил им наследие, которое они будут беречь и передавать дальше.

И даже той, кто искренне хотел быть рядом и заботиться, он своих детей лишил. Посеял семена раздора и выпотрошил семью, в которой Какавача и Мира так нуждались. Он не позволил им иметь детства, но и не дал понимания о взрослой жизни, задела на будущее. Он… кто же он, этот человек за лакированной крышкой гроба и несколькими слоями савана?

— А теперь вы можете сказать свои последние слова, — ритуальный агент жестом приглашает их подступить к гробу.

Мира всхлипывает. Для нее эта ситуация стала сильнейшим ударом: она даже упала в обморок, когда тело нашли. Отказывалась от того, чтобы как-либо участвовать в организации ритуального процесса. Какавача ждал, что она накинется на него с кулаками, но сестра вместо этого тупо ушла в себя. Не писала, не звонила даже ради того, чтобы чтобы спланировать погребение. И ох, до чего же тяжело Какаваче было тащить это все на себе одному… Звонки в ритуальное агентство, выбор гроба, присутствие на медицинской экспертизе… Все это лишний раз напоминало о том, какую роль он сам сыграл в смерти отца. И его буквально от себя тошнило каждый вечер. А ведь мрачное знамя долга висело над головой, напоминая о том, что в один прекрасный день он снова встретится с Самуэлем.

Поэтому к моменту самих похорон в нем банально не осталось энергии даже на слезы. Пока Мира делает шаг вперед и бормочет какие-то слова прощания, он просто стоит, потупив взгляд и ощущая прогоркло-ржавый привкус отвращения на языке. Какой же он… омерзительный. Он даже попрощаться не может как следует. После такого он банально не достоин жизни.

— Вача, — Мира тихо окликает его, приглашая занять свое место. Ее голос такой обескровленный и пустой, словно принадлежит не человеку, а безликому диктору в общественном транспорте.

Он делает шаг вперед. Глянцевое дерево отражает его потерянно-блеклые пурпурные глаза, бликует солнечными искорками. Какавача ведь даже не знает, кто этот человек. Не знает, что ему нравилось, какими были его взгляды на жизнь, любил ли он их с сестрой в принципе. Наверное… любил. В последние три месяца жизни. Только это… немного поздно. И все-таки он не заслужил уйти так. Никто не заслуживает.

— Я… Вернее, ты… Мы… — начинает Какавача шепотом и тут же запинается. А что он должен здесь сказать?.. «Я люблю тебя»? Но я не люблю тебя. «Ты много для меня сделал»? Но ты отнял больше, чем дал. — А ты… Ты любил нас когда-нибудь?.. — спрашивает он сбивчиво, почти не слышно даже для самого себя. — Зачем вообще… мы были тебе? Почему ты создал меня, такого… Такого… — он отворачивается, не в силах закончить предложение. Если он попытается, он определенно сможет найти пару хороших моментов между ними. Но сейчас так непростительно поздно для слов любви. Точно так же как поздно извиняться. Они не слышат друг друга. Никогда не слышали. И не услышат впредь. — А знаешь… Неважно. Наверное, даже хорошо, что тебе не придется больше жить в этом ужасном, прогнившем мире. Ты отстрадал свое. Отдыхай.

Он возвращается к Мире, коротко кивает могильщикам. Те берутся за ремни и поднимают в последний раз, перед тем как опустить навсегда в землю. Сестра тихо всхлипывает.

— Я… я не понимаю… — растерянно начинает она. — Все же было хорошо, он старался, он хотел все исправить! Почему сейчас, почему тогда, когда жизнь начала налаживаться?..

— Я не знаю, — хрипло отзывается Какавача. — Может быть, это и значило его «не жить прошлым».

Ее взгляд обращается на брата — колючий, едкий. Розмариновые лепестки, отрастившие себе шипы опасных роз.

— Что ты сделал?

— Я?

— Что ты сделал в своем этом казино, что он совершил вот такое?!

Какавача поджимает губы, слегка пятясь.

— Я ничего не сделал…

— Врешь! Это все связано, я чувствую! Почему ты не можешь хотя бы раз в жизни сказать мне правду?! Почему сейчас, когда мне больше всего нужно, чтобы ты был на моей стороне, был рядом, ты пытаешься отстраниться?! Мы же семья! Как ты можешь?!

Прежде чем Какавача успевает ответить, девушка хватает его за плечи, принимается трясти так агрессивно, как не трясла никогда раньше. Настолько интенсивно, что, кажется, внутренние органы вот-вот полопаются.

— Мира, успокойся, умо-

— Успокоиться? Успокоиться?! Наш отец мертв! И он мертв, потому что ты сделал что-то, что довело его! Признавайся! — она кричит и кричит так громко, что начинают краснеть уши, а все лицо покрывается мелкими каплями ее слюны. Ее ногти зарываются в плечи настолько сильно, что их можно почувствовать даже через одежду. — Что с долгом?! Кто будет платить его?! Самуэль ведь не успокоится, он-

— Мира, прошу! С долгом ничего не будет, я его выплатил!

— Тогда почему он?.. Ты опять врешь! — она уже заносит руку, будто собирается ударить. Какавача крепко зажмуривает глаза. Эта боль ничего не значит по сравнению с той, что бушует внутри.

— Алмира, успокойся, пожалуйста, — вкрадчивый фальцет звучит совсем рядом. — Он не врет. Он и правда все выплатил.

Девушка замирает на месте. Ее руки остаются там же, где были, но давят все слабее и слабее, пока не съезжают полностью и не повисают вдоль тела. Ох… блять. Какавача четко знает, кто прячется за его закрытыми веками и зачем он пришел.

— Я не сильно опоздал? — с сочувствующей улыбкой Самуэль склоняет голову набок, заглядывая за их спины. — Ох, еще не опустили. Погодите минутку! — он протискивается между сиблингами, семенит к гробу, который еще не начали забрасывать землей.

— А какого дьявола он тут делает?.. — шипит Мира, переводя фокус своего гнева.

Ох, как бы Какавача хотел разделить с ней ее недоумение. Вместо этого он наблюдает за тем, как Самуэль плавно присаживается на корточки, шепчет что-то с легкой улыбкой на протяжении полуминуты, а затем бросает в яму ровно одну грязно-желтую гвоздику. Какавача отсчитывает каждое мгновение до его возвращения размеренным дыханием в попытках успокоиться. Что будет, как только закончатся эти тридцать секунд, — одному богу известно. Явно ничего хорошего. Потому что Самуэль приехал сюда не ради прощания, это очевидно. Ох, нет… В первую очередь он приехал за Какавачей.

— Что Вы здесь делаете? — Мира твердо высказывает претензию, как только Самуэль возвращается к ним.

Тот вскидывает брови, изображая изумление.

— Как же? Я пришел проститься со старым знакомым.

— Старым знакомым?! Вы его и свели в могилу! Как Вы смеете вообще показывать свое лицо на его похоронах!

— Не забывайся, девочка! — его голос меняется с мягкого, соболезнующего, на неприклонно-стальной. Он все еще не кричит, но одной интонации достаточно, чтобы продемонстрировать, кто находится в позиции силы из них троих. — Я сделал много для вашей семьи, неприлично много. Ты, наверное, даже не знаешь, сколько раз я выручал твоих родителей в беде. У нас с ними история длиннее, чем вся твоя жизнь, и я не намерен терпеть твои истерики.

— Уверена, он бы…

— Мира, оставь это. Он уже здесь. Мы ничего не изменим.

Девушка вновь начала бурчать, но Какавача поспешил успокоить ее. Он бы и сам сейчас наорал на Самуэля и плюнул ему в лицо самым смачным комом желчи, какой только смог бы отхаркнуть, но это все не имеет смысла. Ему придется столкнуться с неизбежным, чем бы оно ни было. И как будто бы хочется узнать как можно скорее, потому что строить у себя в голове теории на эту тему становится по-настоящему невыносимым.

Та фыркает, складывает руки на груди.

— Как скажешь. Тогда вот что, — она кивает на брата, — он правда все выплатил?

— Да. Я даже сам от него не ожидал.

— Прямо все? — она недоверчиво щурит глаза.

— До последнего кредита, — доброжелательно отзывается Самуэль, при этом обвивая плечи Какавачи одной рукой. — Рад сообщить, что вы больше не облагаетесь никаким долгом.

Сестра сдается. Она раскидывает руки в стороны, делает шаг вперед, готовая обнять Какавачу.

— Ладно… Прости, что накричала на тебя, — она вздыхает. — Может быть, как раз поэтому он и… Может быть, он давно об этом думал, но не хотел оставлять нас с долгами…

Но Какавача отшатывается на каком-то безусловном рефлексе. Спиной он сталкивается с Самуэлем, который едва ли не бережно придерживает его, при этом тихонько посмеиваясь себе под нос.

— Извини. Не сейчас, — выдыхает он, старательно пряча свои испуганно расширившиеся зрачки за ресницами. — Мне нужно время.

— Я понимаю… — отвечает девушка ласково. Вместо объятия она легонько треплет макушку брата, при этом обнадеживающе улыбаясь: — Позвони мне, как только будешь готов, ладно? Вместе мы справимся со всеми трудностями, вот увидишь, Вача.

…

В машине у Самуэля просторно. Тут держится легонький флер шампанского, выставленного на откидном столике, тянет приятной прохладой от кондиционера по ногам. Мягкая кожаная обивка слегка поскрипывает под одеждой, приглушенный свет из-под потолка успокаивает зрение после выжигающей органы чувств улицы. Но Какавача не может позволить себе расслабиться. Он сидит, выпрямив спину по струнке и нервно сжимая потеющими ладонями ткань своих брюк, пока отчаянно пытается вспомнить слова хоть каких-то молитв.

Самуэль же, наоборот, выглядит довольным до поросячьего визга. Он тихонечко мычит какую-то мелодию себе под нос, водит по ободку бокала пальцем, мечтательно закатив глаза.

— Ам… — Какавача тихонько прокашливается. — А куда мы едем?

— Скоро узнаешь, — многозначительно тянет Самуэль, не удостоив собеседника даже взгляда.

Сука… Так только хуже. Не знать, придумывать себе бесконечные варианты, каждый из которых хуже предыдущего. Что с ним сейчас сделают? Не убьют, конечно, это вряд ли… Все-таки Самуэлю нужен кто-то, кто будет выплачивать долг. Только вот каким образом Какавача должен выплачивать такую сумму денег?..

Может, его сейчас продадут, как в старые добрые времена? А что, авгины нынче редкое явление, по-настоящему недешевое удовольствие для самых отбитых рабовладельцев. Или, может, продадут только его глаза? Их, вроде, коллекционируют всякие нелюди. Да, глаза продадут, а его самого — на принудительные работы. Может быть, куда-нибудь в шахту или типа того… Хотя он мелковат для тяжелого ручного труда. Скорее просто в личную прислугу кому-нибудь. Или наложницей условному шейху. Это было бы не таким плохим вариантом, будь он девушкой, которая могла бы родить наследника, но он… Его поюзают и выкинут, как только перестанет быть «юзабельным». Боже, да сколько еще ехать?!

— О чем думаешь? — игриво осведомляется Самуэль.

— А… Эм… — Какавача вдыхает поглубже. Наверное, ему просто стоит быть благодарным, что Миру в это все не втянули. — Спасибо, что не рассказали Мире.

— Не за что, — снисходительно отвечает собеседник. — Если будешь хорошо себя вести, мы и дальше сможем держать это в секрете. Будешь же, котенок?

— Б-буду.

— Умничка, — мурчит он, больно потрепав Какавачу за щеку.

Еще минут десять они ехали в тишине. Окна в автомобиле были закрыты плотными темными наклейками, через которые даже свет не пробивался. Ехали по довольно плохо сделанным дорогам, надо отметить, так что Какавача справедливо предположил, что они находились в Сигонии. Либо за городом, куда его везут закапывать, блять…

И вот, машина останавливается. Плавно, будто ценный груз везет. Двести. Тьфу… Хватить самого себя пугать, сука! Только хуже от этого!

— На выход, — командует Самуэль.

Только это «на выход» от Какавачи зависит так же, как-то, пойдет ли дождь сегодня, потому что прежде чем он успевает и руку поднести к двери, та отворяется. Водитель хватает его за запястье и бесцеремонно вытягивает из салона. Все тот же едкий свет брызжет в глаза, непослушные ноги заплетаются сами об себя, пока его тащут вперед по улице. В боковом зрении мелькают тошнотворно-серые многоэтажки и обрывки толстенных проводов, змеями бегущих по крышам и стенам. Что ж… Они все еще в Сигонии. Хотя бы это он знает.

Они пересекают бордюр и останавливаются напротив двери с погашенной неоновой вывеской. Что там написано?.. «Открыто». Охуенно. А че открыто-то? Магазин человеческих запчастей? Жоподолбильня для должников? Кабаре «Я проебал своего отца в казино, и теперь до конца жизни буду в играть очком на флейте на потеху богатым извращенцам»? Что, блять?!

— С-с-сучий потрох! — матерится Самуэль. Он толкает дверь один раз, потом другой, но та не поддается, упирающаяся во что-то изнутри. — Толкни, — командует он охраннику раздраженно.

Того дважды просить не нужно. Он врезается своим здоровенным плечом в дверь, и она поддается, распахиваясь почти настежь. Что-то внутри негромко скрипуче охает, а затем с серией глухих ударов и шлепков катится вниз, судя по всему, по лестнице.

— Ебаный паразит, сука, — продолжает ругаться Самуэль, проходя внутрь. — Опять нажрался! Блять, я ему сразу ноги переломаю, как только замену найду.

Волосатая рука затаскивает Какавачу в… бар. Чего?.. Причем не самый премиальный, где можно было бы ожидать полуголых девчонок на шестах, но средненький, пусть и хорошо поддерживаемый. Пока спускался по лестнице, пришлось перешагнуть через заспанное тело рычащего пьяного мужчины в фартуке, распластавшегося на нижней ступеньке. Вот и подпорка обнаружилась…

А потом Самуэль заводит его в подсобку, которая начинается еще более длинной лестницей вглубь. Ой-ей… Вот тут детей едят, сто процентов. Хотя, учитывая пошло-розовые меховые стены, возможно, не едят, а…

— Сюда, — Самуэль отворяет одну из десятка дверей.

Какавачу закидывают в небольшую комнату, обставленную довольно скудно: добрую половину помещения занимает кровать, по стенам пара шкафов и тумбочек, с полок которых выглядывают… Оу. Оу-у… Дилдо, плетки, смазки, цепи и кляпы, шарики и наручники, зажимы и шокеры, и еще много-много разнообразных приспособлений для БДСМ, которые, как думал Какавача, являлись додумками излишне набожных людей о сексе.

— Для начала, — приказным тоном начинает Самуэль, вытягивая вперед руку, — телефончик. Чтобы не было больше ситуаций с «я записал видео другу», да? — с издевкой он наблюдает за тем, как Какавача повинуется, робкими движениями извлекая из кармана новенький дивайс, а затем с насмешливым остервенением бросает его себе под ноги и втаптывает в пол, превращая в набор разногранных осколков, точно для калейдоскопа. — Вот теперь… Можешь располагаться! — с гостеприимной улыбкой он обводит рукой убранство. — Теперь ты здесь живешь. Как выберем тебе имя, обустроим комнату как-нибудь в тему, даже уютно будет.

— П-погодите, — мямлит Какавача, потерянно бегая глазами по оборудованию. — Это… это бордель?

— Ну, мне не очень нравится слово «бордель», если честно. Я предпочитаю называть это, — он вертит ладонью в воздухе, подбирая выражение, — «домом удовольствий», да. Но если ты спрашиваешь, будут ли тебя здесь трахать, — да, будут. У нас тут мальчишек — особенно симпотных — дефицит, поэтому зайдешь, как по маслу. Ну или в тебя зайдут, хе-хе…

Какавача приоткрывает рот, потерявшийся в словах. Блять, плохо… Это плохо. Не ужасно или отвратительно, лучше, чем то, что он себе навоображал, но…

— А?..

— Да-да, вот так и будешь перед гостями делать, — продолжает издеваться Самуэль, по-гоблински хихикая.

— А чего мне стоит ожидать вообще?.. — осторожно уточняет Какавача.

— Трудно сказать, — Самуэль пожимает плечами, а затем принимается выкидывать пальцы из кулака: — Могут просто в рот отдолбить, могут привязать куда, могут обоссать… Это из базового. Если же хочешь выплатить побыстрее, можешь принимать тех, кто угарает по пушкам и ножам, копро, боллбастингу… У нас тут довольно хорошая охрана, так что убить тебя не убьют, но вполне могут поломать что-нибудь. Об этом можешь не переживать, врач у меня хоро-

— Д-достаточно, — перебивает Какавача дерганно.

Блять, нет… Это плохо. Это отвратительно, это ужасно. Он не хочет жить на привязи, он не хочет, чтобы его использовали, как вещь, он не хочет прощаться со своей свободой, он не хочет быть в распоряжении случайных извращенцев, без согласия превращающих его в пустую, использованную оболочку того, чем он был совсем недавно… Нет! Нет-нет-нет-нет! Нет! Он не хочет узнавать, что взбредет в голову очередному припадочному дегенерату, захочет ли он «базу» или «экзотику», он не хочет, чтобы страшные исторические факты о его предках становились для него реальностью! Пожалуйста!

— Что ж, располагайся! Сейчас я разберусь с этим недоразумением в баре и вернусь, расскажу тебе правила и вот это все…

— Нет, стойте! Стойте, прошу! — Какавача сам не осознает, насколько быстро мечется в его сторону. И все же… он не позволяет себе дотронуться до Самуэля. Его протянутая рука замирает в нескольких сантиметрах от запястья мужчины. Нет… Проси как следует. Если хочешь шанс, играй по его правилам. Даже нет, не так… Позволь играть в себя.

— М-м? — Самуэль довольно, медленно поднимает бровь, смеривая его с ног до головы насмешливым взглядом. — Тебе что-то не нравится?

— Нет. Вернее, простите, нет… — Колени подгибаются сами собой, заставляя тело уменьшиться вдвое и принять унизительную, искаженную позу подобия человека, предмета, раба. Только так. Никак иначе. — Самуэль, позвольте-

— Алмаз, — Его ядовито-бирюзовые глаза бросают властную искру. — Я теперь не друг твоей семьи. Я твой начальник. Обращайся ко мне так, как полагается.

— Простите, Алмаз, этого больше не повторится, — бромочет Какавача сбивчиво. — Прошу… Может быть, есть другой выход?

— Какой? — усмехается Алмаз пренебрежительно. — Ты мне должен платить долг. «Кандалы» — твой лучший вариант.

«Кандалы» — лучший вариант… И какой у него есть выход, вот правда?.. Что он может предложить Алмазу, что достаточно его заинтересует? Ну же, думай… Если не хочешь оставаться в этой блядской комнате, думай, балда! Что-то же должно быть!.. Что-то… Стоп! «Кандалы»!

— Я буду Вашим барменом! — выпаливает он отчаянно, из последних сил, звонко, будто то не просьба, а предсмертный визг.

Алмаз слегка морщится.

— Чего? Нахер мне бармен?

— В-вы же сами видели, в каком состоянии Ваш! Работает спустя рукава, синячит… А у меня большой опыт, меня любят гости, я сделаю Вам хорошие продажи, я клянусь!

Оценивающий прищур обосновывается на лице Алмаза, пока он размышляет, беспокойно переводя взгляд с исполненного мольбы лица Какавачи на его тело. Секунды неумолимо бегут, время почти физически ощущается на коже липким и вялым. Алмаз ходил в «Разбитое сердце», он видел Какавачу в действии, ему не нужно доказывать, насколько он хорош. Единственное, что определяет его позицию на ближайшие несколько лет сейчас, — это желание Алмаза. Тупая прихоть. Детский каприз. «Прошу, прошу, умоляю» продолжают беспорядочно шептать губы, пока он все ниже и ниже склоняется к полу лбом. Пожалуйста…

— Хм… — выдыхает Алмаз почти скучающе. — Предпочитаешь торговать лицом, а не жопой, значит… Допустим. Эй, не так быстро! — прикрикивает он в ответ на резко взметнувшуюся вверх сияющую надеждой голову. — У меня будет для тебя одно условие.

— Что угодно, Алмаз, пожалуйста!

Тот наигранно фыркает. Разумеется, ему доставляет этот вид. Затем он разворачивается к своему подчиненному.

— Нож с собой?

— Конечно, — отзывается тот, без промедления вытаскивая оружие из-за пояса.

— Сходи с ним на кухню.

Мужчина кивает и тут же скрывается за дверью. Алмаз заводит руки за спину, скалится с кровожадным намеком. Он начинает двигаться медленно, покачиваясь взад-вперед, точно озорной ребенок.

— Пока он там готовит, давай обсудим твои права и обязанности. Ты будешь обслуживать обычных клиентов так же, как обслуживал в «Сердце». У нас тут есть список «постоянных» — это те, кто приходят не за напитками, а за услугами. Они будут записаны в системе, а в качестве заказа они попросят у тебя одну из позиций секретного меню. Каждая позиция относится к определенному человеку тут, внизу, а также имеет свой собственный напиток. У нас же тут в первую очередь, хе, — он театрально-витьевато взмахивает ладонью и закатывает глаза, — опыт. Экспириенс. Мы не продаем сексуальные услуги, мы продаем фантазию, эстетику, флер. Но тебя это мало касается, твое дело — широко улыбаться, быть почтительным, как я тебя учил, и наливать напитки. Все мои постоянные — это очень влиятельные, очень опасные люди. Ты с ними не заводишь разговоры по душам и не пытаешься подружиться. Ты отвечаешь на их вопросы и быстро обслуживаешь напитком, а потом продолжаешь делать вид, что ничего не произошло. Разумеется, все строго конфиденциально, и ты не упоминаешь свое место работы для людей извне, не предлагаешь секретные напитки тем, кто не просит их по названию, не здороваешься с постоянными на улице, если видишь их. Ты занимаешься закупками и уборкой зала, ты приходишь всегда вовремя, ты сам открываешь бар. Чтобы было быстрее добираться, советую переехать куда-нибудь поближе, потому что работать ты будешь без выходных, хе-хе…

Господи, да хоть жить в этом ебаном баре! Похуй уже, честно! Он говорит так, будто это что-то страшное, но все лучше, чем быть шалавой для «экспириенса» садистов!

— О, ты вовремя. Мы как раз закончили, — Алмаз оборачивается на звук открывающейся двери. Он принимает что-то из рук подчиненного, а затем оборачивается с лукавой улыбкой. — И последнее правило, Какавача. Самое важное. Помнишь наш разговор в кабинете? — он неспеша подступает ближе. Руки все еще прячутся за спиной. Получив кивок в ответ, он продолжает: — Замечательно. Тогда, думаю, для тебя не будет сюрпризом, что я запрещаю тебе появляться в своих казино. Отныне и навсегда. Если моя охрана увидит тебя, тебя выкинут из здания. Возможно, ногами вперед. Потому что я видел, что с тобой бывает, когда ты не контролируешь себя. И теперь, когда ты вступаешь в мир взрослых мужчин по-настоящему, ты должен научиться бороться со своими слабостями, — он выбрасывает вперед левую руку и быстро, словно пытаясь смахнуть паука, оттягивает горлышко лонгслива. Выразительно выдерживает паузу, глядя на испещренную царапинами шею. — А в качестве напоминания… — вторая рука показывается из-за его спины, лезвие хищно блестит. Только… оно не отражает свет на потолке. Оно источает свое собственное сияние — красное, как стыд. Красное, как последний хрип умирающей звезды. Красное, — …я оставлю тебе небольшую пометочку. Чтобы каждый раз ты трогал и вспоминал, что потеря контроля может стоить тебе жизни.

Бездны зрачков расширяются в ужасе настолько сильно, что почти полностью заглатывают розмариновые радужки. Какавача не успевает взмолиться вновь. На волосы ложится ладонь, стискивает в охапке столько, сколько может захватить. Самуэль наклоняется, с садистическим удовольствием смакуя мгновения.

— Ну? Это мое условие. Если соглашаешься, отправляешься работать наверх. Если нет — остаешься здесь. Выбор за тобой.

Какавача стискивает зубы. Как комарик укусит. Если бы комарик был раскаленным докрасна лезвием ножа. Просто нужно перетерпеть пару секунд боли, чтобы не терпеть то, что может происходить здесь на протяжении остатка его жизни. Вместо ответа он послушно подается в сдерживающую его руку, открывая вид на шею получше.

— Умничка… — протяжно, утробно мурлычет Алмаз, будто голос идет прямиком из его желудка. — Подержи его руки.

А потом к коже приникает раскаленный металл. Он недостаточно горячий, чтобы обратиться жидкостью, зато Какавача прекрасно чувствует, как плавится под его касаниями кожа. Сдавленный писк сбегает из груди через поджатые губы, жар прокатывается волной мурашек от шеи в ключицы и дальше, до кончиков пальцев на руках. Чуть-чуть… еще пару секунд… И вот, лезвие исчезает. Какавача уже хочет позволить себе вдохнуть, но буквально через секунду оно возвращается вновь: еще хуже, больнее, испепеляя нервные окончания и заставляя кровь кипеть. Крест-накрест с предыдущей полосой, как клеймят непригодных в еду животных. В этот раз губы сами собой разлепляются, давая волю пронзительному стону, рожденному уже не столько телом, сколько душой.

— Во-от так… Еще пять раз, и ты свободен, — ласково приговаривает Алмаз, вновь отнимая лезвие.

Пять?!

— Число восемнадцать… Очень метафорично получилось, правда? — продолжает мучитель отсутствующим голосом завороженного художника, руки которого сами собой выводят на холсте шедевр. — Восемнадцать миллионов долга, восемнадцать лет… Ах, да, я же не сказал тебе, — Запах паленой плоти без спроса, бесстыже проникает в ноздри, сокращающиеся в бешеных попытках дышать. — Восемнадцать лет. Именно столько тебе понадобится, чтобы выплатить весь твой долг, если будешь работать каждый день. Ну, ну! — он смеется, метнув быстрый взгляд на струящиеся по чужим щекам слезы. — Чего хнычешь? Ты сам это выбрал. Восемнадцать. Привыкай. Следующие восемнадцать лет я буду для тебя твоим начальником, твоим папочкой, твоей мамочкой, твоим дядюшкой и твоим хозяином. А ты будешь слушаться. Потому что это всего лишь предупреждение. Ты не хочешь знать, что может случиться, если ты посмеешь ослушаться.

Он не ослушается. Он не посмеет. Что угодно, лишь бы не проходить через это снова. Организм уже не чувствует ни влаги на висках и щеках, ни прохлады воздуха на ноздрях и губах. Не ощущает, насколько затекли ноги, как сильно стискивают его руки за спиной. Он не дергается, даже почти не дрожит. Он — античная статуя, изображение адской агонии на картине Бугро. Его воспитывают, его вылепливают, из него создают покорный предмет декора умелым молотком скульптора. Он просто позволяет клинку оставлять полосу за полосой, уродуя и без того запятнанную грязным пороком кожу, теперь дважды омерзительную и оскверненную.

Он сделал выбор. Ставку. Пошел на сделку. Он бросил кости, предлагая дуэль жизни. И жизнь, вопреки всем законам логики, выбросила число восемнадцать.

___________________

Металл на шее холодный в этот раз. Он не обжигает и не мучает, он успокаивает. Этот металл всегда успокаивает.

Последний час Бутхилл бережно гладил его волосы, целовал руки. Не заставлял смотреть себе в глаза, но и не уводил взгляд собственный. Он просто был компрессом, снимающим отек с разума, с сердца, с совести. Идеальный слушатель с его бесконечно поддерживающими жестами.

— Мне жаль, прелесть, — тихо сипит он, оставляя на трижды изуродованной коже виноватый поцелуй.

— Забей, — с кислым смешком Какавача машет рукой, — уж тебе-то похуже досталось, мне грех жаловаться.

Любовник мрачно усмехается. Он некоторое время сидит молча, изучая рельеф рубцов уважительно-легкими касаниями. А затем протяжно выдыхает, словно выпуская ненужные мысли перед тем как выразить по-настоящему важные.

— Мне все еще не дает покоя то, как Алмаз к тебе относится.

— Пф! Он ко всем, как к дерьму, относится, это же Алмаз!

— Я не об этом, — он качает головой и задумчиво хмурится. — Как раз наоборот, у меня складывается ощущение, что он тебя бережет.

— Бере… жет?.. — выдыхает Какавача потерянно.

— Не совсем тебя, скорее… — партнер бережно поворачивает его лицо на себя, допытывающе вглядывается, — …это. Со мной он так не церемонился: бил ногами, прижигал, превратил рот невесть во что. А твое личико ему как будто бы жаль.

Какавача хмурит брови. А ведь и правда… Алмаз не раз бил его, но в лицо — никогда. Даже сегодня он приложил Какавачу об стойку щекой, будто боялся повредить нос. А когда Какавача начал брыкаться и сам себе его вывихнул, он, кажется, недовольно языком цокнул.

— Мне не нравится куда ты ведешь.

— Ты опять не понял. Мне кажется, это связывает нас с его прошлым, с твоими родителями. Блять, да он даже на похороны к вам пришел! Я ни разу не видел, чтобы он приносил кому-то цветы! Это же подкрепление теории о том, что у него с твоими родителями были крайне личные счеты!

— И что нам делать с этим?

— Знамо чего, — глухо хмыкает Бутхилл, выпуская чужое лицо из хватки. — Мы поедем в тот университет. Авось, там сможем откопать что-нибудь. Должны же быть какие-то списки учеников, не знаю…

В ответ Какавача натянуто улыбается. Все-таки этот рассказ измотал его куда больше, чем изначально казалось. Теперь хочется просто лечь, завернуться в одеяльный кокон и продрыхнуть до… следующего нового года, желательно. А еще лучше до своего сорок первого дня рождения.

— Это пугает, — вздыхает он. — Сначала он похитил мою мать, потом с цветами на могилу отца пришел. А теперь ты говоришь, что у него какие-то виды на меня. И чего мне теперь, с открытыми глазами учиться спать?

Бутхилл отворачивается. Судя по тому, как слегка заминается его щека, он вновь кусает свои губы. А затем молча встает и возвращается с миниатюрным пистолетом в руках.

— Я подумал, — он протягивает оружие любовнику с легким налетом беспокойства на лице. — Держи. Пожалуйста, будь аккуратен. Всегда ставь на предохранитель.

Сердце само собой подпрыгивает от труднообъяснимого восторга. Какавача принимает пистолет чуть подрагивающими руками, держит бережно, точно выпавшего из гнезда птенчика. Все знают, что случается с птенчиками в таких ситуациях.

Ты и правда… никогда не отказываешь. А я получаю то, что хочу.

— Обязательно. Спасибо, Кукушонок.

Я спрошу еще раз: кого же из нас нужно по-настоящему бояться?