27. Love me, bleed me, don't leave me (1/2)
— Галлахер? — переспрашивает Бутхилл.
— Галлахер! — повторяет Какавача с непонятным для самого себя взрывным восторгом.
— Галлахер?.. — переспрашивает любовник еще раз, подныривая к нему поближе.
— Галлахер.
— Блять, солнце, я понял, что «Галлахер». Я не понял «что» Галлахер.
Какавача прихрюкивает. Это прозрение мгновенно подняло настроение, вышвырнуло вместе с мусором пыль переживаний и неуверенность из головы и прямо силой заставило мораль воспрянуть. Он несколько раз быстро кивает, подхватывает одной рукой пакет, другой — спутника под локоть и быстрым шагом тянет их обоих к единственному еще кое-как обслуживаемому скоплению мусорных баков вниз по улице. Все это время он не прекращает возбужденно тараторить и даже запинается то об свои ноги, то об ноги Бутхилла.
— Я тут внезапно вспомнил, что Галлахер говорил мне в нашу первую встречу. Вернее, не в первую, но первую после того, как я начал на Алмаза работать, короче ты понял. Он сказал мне, что довольно давно с «Легионом» работает, что Алмаз раньше покупал у него информацию на его гостей. Вот я и думаю, может быть, это «давно» достаточно давнее, чтобы он мог знать что-то о ситуации с моей мамой? Или о Яшме?
— Шанс не нулевой, — соглашается Бутхилл с кивком. — Уж тебе ли не знать, что любой бармен — это реальное воплощение «Сплетницы».
Какавача строит довольную мордашку, обворожительно подмигивает.
— А то. Я, например, таким образом узнал, куда сбыть наворованное добро, где взять импланты и как работает «Легион».
Бутхилл фыркает. Они останавливаются у кривоватого рядочка переполненных мусорных баков, выстроившихся полукругом, будто собираются сомкнуться в хоровод. Летом у них даже музыкальное сопровождение имеется в виде роя беспокойных мух в таком количестве, что издалека их можно принять за клубы дыма. За ними — неустойчивый профилированный лист, волнующийся при каждом дуновении ветра и аккомпанирующий насекомым своим утробным протяжным гудением, точно гонг. Если постараться, в этом можно даже найти что-то красивое. Да уж… Музыкальный слух, судя по всему, уже никогда до конца не вывести, как пятно от травы на джинсах.
— В общем, я предлагаю вместо костра сегодня пойти в «Кандалы», взять пару напиточков и попытаться что-то вытянуть из Галлахера.
— Я, в принципе, не против, но я тогда за машиной не успею, — уклончиво отвечает Бутхилл. Он водружает их два пакета на вершину и без того внушительной глянцево-черной горы.
— Похуй на машину! Я хочу в кои-то веки нормально с тобой в баре посидеть! Ты не хочешь разве?
— Чш-ш-ш… — он приобнимает партнера за плечо и чуть потряхивает — максимально допустимый уровень романтики на фоне данного пейзажа. — Хочу конечно, прелесть, не бузи. Я просто предупредил, что в таком случае мы пойдем домой пешочком. — глядя на то, как Какавача в ответ пофигистично сводит брови к переносице и машет рукой, он усмехается. — Как скажешь. М, пока мы не ушли! — встрепенувшись, он дергает любовника за рукав и указывает на канализационный люк в паре шагов от них. — Люк видишь? Вот в нем, под лестницей ободранной, я местечко для дропов сделал. Если попрошу сходить за доставочкой, то, скорее всего, сюда.
Какавача морщится, только в этот раз на его лице изображено отвращение.
— У меня нет одежды, которую достаточно не жалко, чтобы копаться в говне.
— Да ладно, там неглубоко, всего руку засунуть. Не достанешь до говна.
Он немного колеблется, а затем все же сдается, но не без демонстративно громкого вздоха.
— Раз уж ты простишь… — он отворачивается от люка, демонстрируя желание как можно скорее о нем забыть, и направляется обратно в сторону дома.
— Я не буду часто просить, не переживай, — Бутхилл чуть прихрюкивает, будто перспектива отправить любовника рыться в канализации его действительно веселит.
— Хер с тобой… — бубнит Какавача. — Может быть, подружусь с черепашками ниндзя таким образом. Все, пойдем быстрее. Надо более-менее все разобрать до ночи, чтоб к Галлахеру со спокойной душой идти.
…
Если так подумать, Какавача ведь впервые видит бар с перспективы гостя. Буквально. Ни разу он не приходил сюда чисто выпить: сначала не было выходных, а потом банально тошнило от «Кандалов» — не хотелось даже ради Галлахера приходить. Поэтому ему до дрожи в кончиках пальцев непривычно касаться этой ручки в такое позднее время и слышать голоса гостей и музыку изнутри. Ощущается все так, будто он опоздал и сейчас будет получать термоядерный нагоняй от Алмаза.
— О, Авантюрин! Привет!
— Авантюрин, как дела?
Едва заметив его, гости тут же заходятся возбужденным пчелиным гудением, вскидывают вверх свои бокалы, приветствуя. Какавача очаровательно улыбается им — абсолютно так же он чувствовал себя тогда, когда приходил в выходные в «Разбитое Сердце» в студенческие годы. Тихий джаз, теплый свет, нерасторопный широкоплечий бармен за стойкой… Должен быть. Чего?..
Он проходит глубже в бар и запрыгивает на металлическую подставку для ног, вмонтированную в основание. Предположение было, что Галлахер просто присел поискать что-то в коробках — или, может быть, решил их все-таки протереть — но под баром тоже абсолютно пусто.
— Может, просто живот прижало? — предполагает Бутхилл из-за плеча.
— Наверное.
Какавача отвечает непринужденно, но не без легкой поволоки беспокойства в голосе. Один из гостей легонько толкает его под локоть, будто желая усилить это чувство.
— Слушай, сегодня не твоя смена, знаю, но можешь быстро сделать рефилл? Мне чистое.
— Чего, настолько долго его нет?
— Уже… минут пятнадцать точно, — поднеся палец к губам прикидывает клиент.
— А куда он пошел?
— Не знаю, я ж не слежу. Знаю только, что пить охота.
Какавача вздыхает. Сучий потрох, вот тебе и отдых… Он уже готовится отправиться за стойку, когда Бутхилл тормозит его, бережно потянув на себя за запястье.
— Давай я сделаю.
— Да сиди, это ж не твоя работа… — устало тянет Какавача. Признаться, желания кому-то что-то наливать у него ровно ноль, но то самое чувство ответственности за бар, что он ощутил перед дверью, не дает покоя.
— Не твоя тоже. У тебя сегодня выходной. И я хочу, чтобы ты отдыхал. К тому же, у него ведь чистое, я вполне справлюсь, — не дожидаясь ответа, Бутхилл бережно двигает его к стулу и целует в висок, подчеркивая свои намерения.
Какавача тихо посмеивается и притворно закатывает глаза, будто и правда нехотя уступает свою позицию трудяги.
— Смотри у меня. За каждый разбитый бокал вычту поцелуйчики из твоей зарплаты.
В ответ он получает хихиканье и заигрывающие покачивания бедрами и плечами, подобные таким, которые исполняют танцовщицы сальсы в самый разгар действа. Пока Бутхилл уходит за стойку и принимается разливать напитки, Какавача подпирает подбородок ладонью и мечтательно вздыхает, наблюдая за его действиями. Он ведь частенько видит это тело в ситуациях, когда нужно было активно двигаться — о каких именно идет речь, каждый сам волен додумать — и не раз ловил себя на мысли, что оно просто создано для танцев. Гибкое, подвижное, изящное, почти нечеловечески пластичное. Так, как Бутхилл выгибает спину обычно, могут немногие люди и даже не все змеи, наверное, способны…
— Налить Вам что-то, Сэр? — шаловливый баритон щекочет уши. Партнер наклонился к нему, заглядывая в лицо с тонкой улыбкой на губах.
— А? Ты о чем? — Дымка грез все еще не до конца спала с опьяненного зрения, и Какавача на секунду действительно теряется в ситуации.
— Вы пялитесь. Может, хотите взять мой номер?
Он фыркает. Ага, вот, значит, что у них за игра сегодня… Занятно. Обычно подобным занимаются уже более-менее старые пары, которым не хватает «искры» в отношениях, но и здесь от лишней «искры» ничего не пострадает. Главное, чтоб в итоге бар не сгорел, но это уже забота Алмаза.
— Может и хочу. Только у меня телефона нет. Давайте просто подъеду к Вашему дому к полудню, если ничего не сорвется.
— Договорились. Выйду 12:30, — подтрунивает Бутхилл.
Он наклоняется все ближе и ближе, перегибается через стойку, готовый к поцелую, когда из зала раздается недовольное уханье, свойственное то ли промерзшему двигателю, то ли сонному филину.
— Здрасьте приехали! Что за наглый дублер у меня появился?
С обычным для него кряхтением Галлахер проталкивается к стойке и смеривает непрошенного бармена полным едкой претензии взглядом.
— О, Падпараджа! — Какавача отпружинивает от своего стула, слегка высовываясь из-за рядочка гостей, чтобы помахать мужчине. — А ты где был?
— Где-где, — тот грузно вздыхает, отвешивает Бутхиллу нравоучительный шлепок полотенцем по бедрам, прогоняя. Последний в ответ по-гоблински хихикает, прытко выскакивает из-за стойки, чтобы пристроиться за своим любовником и обвить руки вокруг его талии, — кишечник меня подводит на старости лет. Ты, кстати, тоже много не синячь, а то такие же последствия будут.
Какавача немного медлит. Что-то внутри него отказывается верить в это оправдание. Но он предпочитает отогнать это чувство как можно скорее — все-таки Галлахер ни разу за враньем замечен им не был, да и Бутхилл ничего не сказал. Точно подслушав его мысли, любовник мягко целует его в ушко и качает из стороны в сторону, помогая избавиться от плохих мыслей, о которых сам и не подозревает. Сволочь, жизнь в Сигонии в любом паранойю взрастит…
— А мы, кстати, к тебе пришли, — начинает Бутхилл, обращаясь к бармену.
— М-мда? Подсидеть меня или зачем? — шутит тот в обычной для себя сухой манере, пока отвлеченно нарезает на дольки лайм.
— Почти, — Какавача манит его пальцем, давая понять, что дело серьезное. Мужчина понимающе шмыгает носом, наклоняется. — Ты говорил, что давно с Алмазом работаешь. Как давно?
— Э-э… — Медные радужки блуждают из одного угла глаза в другой, вскинутые в задумчивости. — Сильно давно. Он начал ходить ко мне еще до того, как я в «Разбитое сердце» устроился.
Уши сами собой навостряются от этих новостей, пронзительный розмариновый взгляд наполняется игривым блеском.
— А когда ты туда устроился?
— Это ты так спрашиваешь, насколько я древний? — мужчина хмыкает. — В отцы вам обоим гожусь. Лед тридцать назад это было, если по-человечески отвечать. А чего такое? Интересуют старперские секретики?
— Типа того. За сколько этот старпер расскажет нам все, что знает об Алмазе?
— Об Алмазе? — переспрашивает он, чуть сощурив глаза, будто проверяет на вшивость.
— О Самуэле Лупертацци, — поправляет Бутхилл утробным шепотом.
— Хм-м… — Прищур не сходит с лица Галлахера. Он переводит проницательный взгляд сначала на одного собеседника, затем на другого, что-то прикидывая. — А по какому такому поводу вы интересуетесь, м?
— Потому что моя мама без вести пропала три года назад. И у меня есть основания предполагать, что в этом замешан он, — без промедления отвечает Какавача. Хер с ней, с Яшмой — она просто посредница. Хер с ним, с ожерельем — оно просто горькое воспоминание и улика, хвостик юркой мышки, мелькнувший перед тем, как та скроется в норке. Главный подозреваемый был и остался неизменен.
— Вот как, — Галлахер хмыкает, — позволь уточнить: три года назад — это тогда, когда ты на работу не выходил все лето?
Какавача кивает, слегка поежившись. Сказать честно, ему до сих пор немного неловко от той ситуации. Что странно, Галлахеру не просто не неловко об этом вспоминать, он как будто бы проникается искренним пониманием, потому что в этот раз отвечает почти без промедлений.
— Ладно. Тебе, как любимому ученику, расскажу за бесплатно. Тем более, что вряд ли у меня есть что-то сильно обличающее, — он пожимает плечами, будто испытывает стыд за эти слова. — Я тогда работал в местечке под названием «У Пеппер» — это был небольшой пабчик недалеко от студгородка, поэтому туда в основном захаживали студенты, соответственно. Вот там я с ним и встретился. Он тогда, знаете, поприятнее был, поулыбчивее. Даже казался абсолютно обычным парнишей, пусть и с закидонами. И друзья у него были, но за спинами он всегда их говном поливал и говорил о том, какие они приземленные и как не умеют широко мыслить. Мол, они ему не ровня. Я тогда плечами только пожимал: знал, что у него богатые родители и скидывал это на привитое с детства необъятное чувство превосходства над другими. Единственная, кого не хуесосил — девчонка из параллели, нравилась ему сильно. Имени я, правда, не вспомню, зато помню, насколько сильно он горевал, когда она ему изменила, — он качает головой и цокает языком, по-отцовски тяжело вздыхая, — прямо места себе найти не мог. И вот после этого он начал отдаляться от своей группы знакомых. Вместо этого тусовался с… хм… — он что-то прикидывает, смеривая Какавачу задумчивым взглядом. Задерживается на глазах, на носу, чуть ли не обводит мысленно силуэт волос по краю. — …слушай, а ведь он тоже авгин был. И вот я сейчас не хочу звучать, как расист, но, по-моему, вы реально внешне похожи.
— Что за университет это был? — спрашивает Какавача неожиданно спокойно для самого себя. И дело даже не в согревающих объятиях: он просто действительно включился в рабочий режим. Переживать он будет потом, сейчас нужна холодная голова.
— Бритчестер.
— Тогда, скорее всего, это был мой отец, — резонно предполагает он. Уже тридцать лет назад авгинов в Пенаконии можно было по пальцам двух рук посчитать — его-то родители поступили в одно и то же заведение только потому, что выросли в одном дворе и преднамеренно поступали вдвоем. — А та девочка? Она не была авгинкой?
— Не знаю, Алмаз никогда ее не приводил. После ссоры с ней он ходил в основном с… назовем его твоим батей для удобства, да? — дождавшись утвердительного кивка, он продолжает: — С твоим батей. И вот он с ним как-то… Нежнее обращался, чем с остальными, как будто бы. Ты меня знаешь, я в чужие дела сильно не лезу, если сами не захотят рассказывать, но со стороны это определенно выглядело так. Он его особо мне грязью не поливал, даже будто бы сам с ним контактировал, пусть и видно было, что пацан небогатый и частенько за его счет кутит. Мне так странно было: тех, кто очевидно был в его лиге, он презирал, а с ним общался дружелюбно. Как вот… с собачкой, которую приручить пытается.
На этих словах Какавача видимо морщится. Бутхиллу, кажется, тоже не сильно понравилось это сравнение: он посильнее стискивает ткань футболки на чужом животе, тихо рычит себе под нос. Видимо, у Алмаза всегда была какая-то нездоровая обсессия сравнивать людей с собаками. Даже не с животными, а именно что собаками. Галлахер между тем продолжает:
— А потом они все выпустились, и я больше их не видел. Затем устроился во второй бар, в третий… А потом и до «Разбитого сердца» дошли. И вот там мы встретились снова. Правда, Алмаз к тому моменту уже стал похож на того, кем мы знаем его сегодня: важный стал, зубастый, совершенно перестал пытаться спрятать свое пренебрежительное отношение к окружающим. И твоего отца я больше с ним ни разу не видел.
— А что насчет того лета?
— Насчет того лета… — он закатывает глаза, размышляя, слегка морщит пышные брови, а затем отвлекается на возникшего у стойки нового клиента. — Погоди минутку, я пробью человека и скажу.
Какавача многозначительно жует свою нижнюю губу, переваривая информацию. На самом деле, это очень весомые сведения, но нужно понять, как правильно ими распорядиться. Его родители никогда не объясняли, что связывает их с Алмазом: ему было известно только, что последний с незапамятных времен трясет с них долги. И пусть никто не рассказывал от и до, как именно получилось, что отец настолько серьезно встрял, по контексту это вполне можно было понять. Ладно, наверное, надо сначала дослушать, а потом обсудить это с Бутхиллом. Самому сейчас голову ломать — только мигрень накликивать почем зря. Как раз и Галлахер закончил пробивать постоянному «Гранатовые зерна» и вернулся, готовый продолжать беседу.
— Насчет того лета, к сожалению, новостей у меня утешительных нет. Он приходил всего один раз, покупал инфу на «Гончих». И все.
— На «Гончих»? — Какавача хмурится.
— Ага. Должен сказать, он очень настойчиво пытался выпытать как можно больше, предлагал огромные деньги, но я и так рассказал ему все, что у меня было. «Гончие» зачастую действуют скрытно, редко кто из них даже намекает на то, кем является, — он пожимает плечами, подчеркивая свое бессилие. — Но он прямо из кожи вон лез, нервный такой был… Жаль, что я и правда ничем не мог больше помочь, — он вздыхает, отступает от стойки и переходит с полушепота на свой обычный тон. — Как и тебе сейчас. Потому что это все, что у меня есть.
— Может быть, он пробивал кого-то из бывших друзей, однокурсников?
Галлахер только качает головой.
— Нет. У меня в целом создалось ощущение, что он выкинул их из своей жизни, как только они рассорились.
— Ладно… — Какавача вздыхает. — Спасибо. Ты очень помог.
— Да не за что, — мужчина хмыкает, возвращаясь к своей рутинной работе. В руках кружка пива, в зубах — зубочистка, которую он прихватывает губами так, будто затягивается сигаретой. Видимо, бросает, — я надеюсь, что это как-то поможет тебе, правда. Ты хороший пацан. И я хочу, чтобы у тебя все было по жизни круто.
В ответ он получает тонкую, но самую что ни на есть искреннюю улыбку. Тема непростая, терпкой винной поволокой ложащаяся на сердце, но так приятно на самом деле получать помощь. Искреннюю и безвозмездную, не обложенную по периметру минами из обязательств и долгов — просто самую обычную, человеческую помощь. Он оборачивается к Бутхиллу, наткнувшись в процессе на его губы щекой, чем вызывает у последнего умиленный смешок.
— Что думаешь?
— Кое-что, — многозначительно отвечает партнер. — Мы это обсудим через… — он кидает беглый взгляд на часы. — …примерно сорок две минуты.
Какавача вопросительно изгибает бровь.
— Откуда такая точность?
— Поймешь, — с этими словами Бутхилл целует его еще раз — крепко, будто ставит точку в разговоре — а затем звонко выкрикивает: — Хей, Падпараджа! У нас заказ есть!
…
Пришлось повиноваться и развеяться по дуновению расслабленного ветерка. Пусть по началу это было непросто, в итоге два сигнатурных напитка от Галлахера неплохо так разрядили атмосферу и вымыли из черепной коробки излишне замудренные теории. И даже если полностью прекратить размышлять над услышанным не удалось, по крайней мере думы приобрели характер размеренный и неторопливый, вместо того чтобы стаей неугомонных чаек гнездиться по извилинам лобной доли. С этим уже можно работать.
Электро-свинг в динамиках сменяется на вязкий блюз, бар постепенно начинает пустеть. Галлахер выглядит немного более измотанным, чем обычно, изнеможденный сменой. Стрелка часов неумолимо движется к трем тридцати, когда Бутхилл легонько дергает его за руку.
— Пойдем покурим.
— М? Здесь же можно, — Какавача не сразу понимает намек. Он даже привстает и тянется к противоположной стороне стойки, где находится полочка для пепельниц, но его руку вновь уводят.
— Мне нужен свежий воздух, — любовник тянет его уже настойчивее, блестит глазами, точно пытается что-то невербально подсказать.
И вот здесь Какавача врубается. Сорок минут же прошло, точно… Хер его знает, почему именно такое время выбрал Бутхилл для разговора, но пора пошлепать себя по щечкам и встрепенуться. Он наспех накидывает пальто и первым вышмыгивает из двери, заботливо придержав ее для спутника.
— Так? В чем прикол? — спрашивает он, стоит им оказаться на улице.
Бутхилл тут же подхватывает его под локоть, тянет за собой в направлении подворотни. Даже сигареты не достает — видимо, реально что-то серьезное.
— Сейчас мы будем разбираться, верим мы Галлахеру или нет, — тихо поясняет он, хмуря брови и наспех поправляя воротник, сползающий с плеча.
— В смысле? — Какавача даже спотыкается, опешивший от этих новостей. — С чего б нам ему не верить?
— С того, что он соврал. Он не был в туалете. Он был у Обсидиан, — мрачно отвечает партнер. К этому моменту из его голоса полностью выветрилась какая-либо игривость, уступая дорогу звонкой холодной рассудительности.
Эти слова провоцируют Какавачу на усталый вздох. Сволочь, только подумал, что есть рядом кто-то, кто действительно заботится и хочет участвовать в его жизни без задней мысли, а тут снова… Что ж за мир такой эта Сигония?!
— С чего ты взял?
— Пока я был за баром, я видел, что ее нет на месте. И вдруг она очень удачно появилась ровно тогда, когда пришел Галлахер, — он цокает языком, — понимаю, тебе не хочется его подозревать. Я и сам буду рад, если мои опасения не подтвердятся, но мы должны проверить.
Пока они обсуждали прошлое Бутхилла, представилась и возможность разобраться с тем, как работает система «явки» у Самоцветов. Какавача до последнего не хотел в нее лезть — просто как-то спросил у Топаз, есть ли у них какие-то карточки или типа того, на что та сказала, что сама без понятия, как отмечается. Просто приходит и все. А значит, пришлось бы задавать вопросы о системе более опытным «сотрудникам», а с ними у него как-то… не клеится, если так можно выразиться. Так что до поры до времени просто забил. А потом, вот, Бутхилл с его бесконечным запасом секретов нарисовался, которому еще Шивон объяснила, что у «Самоцветов» в комнатах стоят тепловые датчики.
— И почему мы вышли сейчас?
— Потому что Обсидиан всегда выходит на перекур после клиентов. Один ушел пару минут назад, — В этот момент они как раз заворачивают за угол. Слова Бутхилла исполняются, точно пророчество: прилизанная фигура растянулась по стене за оградой, томно делая затяг за затягом. — А вот и… Обсидиан!
Женщина вздрагивает, поворачиваясь к ним. Лицо все еще скрыто тенью, но огонек с кончика сигареты, отражающийся в глазах теплой искрой, придает ее ауре необъяснимой враждебности.
— О! Явился! И соску свою новую притащил даже, — ее голос сквозит неприкрытой враждебностью и пренебрежением, с каким говорят не о людях, а о содержимом выгребной ямы со всеми ее богомерзкими обитателями.
— Открой, поговорить надо, — Бутхилл требовательно дергает за решетку, пропустив мимо ушей колкость.
— Мне не надо. Гуляй, — фыркает женщина. Она даже не двигается с места, всем видом демонстрируя незаинтересованность.
— Нет, тебе надо, — сквозь стиснутые зубы требует хитман, еще раз дернув за калитку так, что ее скрипучий звон неприятно врезается в уши присутствующих пронзительным эхом. — Или ты хочешь, чтобы я перелез? Ты знаешь, я могу.
— М! Это так в твоем стиле! — она вскидывает руки с сигаретой, а затем сплевывает им под ноги. — Слушай, Авантюрин, ты уверен, что хочешь встречаться с ним? У него прямо какой-то барьер в башке стоит, фильтрующий слово «нет».
— Так, понятно…
Бутхилл вздыхает, делает шаг назад, готовый исполнить свой сигнатурный разгон, но женщина останавливает его. Она подступает к забору, кладет на широкие прутья обе ладони.
— Нет уж! Если ты хочешь говорить со мной, то говори так, как положено, урод! Из-за решетки, где ты и должен быть!
Эти слова, очевидно, задевают больнее, чем она может себе представить. А может, вполне себе представляет, поэтому так рвано выплевывает их своим скрипящим не хуже петель калитки голосом. Издали доносятся ленивенькие перекаты небесного зверя с одного громового бочка на другой. Охо-хо… Кажется, Сигонийская погода тоже хочет принять участие в этой драматичной постановке. На нос Какавачи приземляется первая крупная капля, скорее похожая на плевок с неба: наполовину снег, наполовину дождь, мокрый и липкий.
— Похуй! — хитман всплескивает руками, наваливается на решетку в ответ. — Я сюда не сраться пришел. Просто ответь мне: что у тебя за дела с Галлахером?
— А что у тебя за дела с Авантюрином?! — парирует Обсидиан, едва ли не харкаясь.
Бутхилл вздыхает. Его плечи опускаются, подраслабляясь, лоб опирается на один из прутьев.
— Так это из-за него?
— А ты что думал? Ты нашел себе новую насадку на хер, я нашла себе нового помощника. Или ты думаешь, что я вечно должна ждать, пока ты соизволишь хоть что-то сделать?
— Обсидиан, ну ты же понимаешь, как это опас-
— Опасно было с тобой дела заводить! — она так агрессивно клацает зубами, что создается ощущение, будто и правда собирается откусить собеседнику лицо. — Ты вечно говоришь, что хочешь помочь, но вместо этого жуешь сопли и ищешь оправдания своему бездействию! Вон, — она кивает на Какавачу, который все это время безмолвно наблюдает за шоу, пока на его макушку приземляются все новые и новые клочья мокрого снега, — развлекаешься с новой дыркой! А я что?! Ты решаешь мою судьбу, а я должна, блять, каждый день мучиться, ждать тебя, верить, когда ты говоришь, что что-то делаешь! Но я, знаешь, взрослый человек, который может принимать свои решения! И отныне я буду работать сама по себе, без твоих завтраков!
Пусть Бутхилл особо и не реагирует, Какавача сам прекрасно знает, насколько больно бьет по нему каждое из этих слов. Черт… Да сколько можно?! Он не может просто продолжать всем вокруг бесконечно втаптывать в грязь его любимого человека, который и без того только и делает, что принимает на себя удары за других! Блять, он был тем, кто спас Обсидиан от смерти, он был тем, кто помог «Легиону» выжить, он был тем, кто достал диковинки Яшмы! Он раз за разом вплетается в дела, в которые не обязан вплетаться, и раз за разом выходит самым виноватым, хотя все, что он пытается сделать — это облегчить чужие страдания! Заебало! За-е-ба-ло!
— Так, знаешь что?! — он делает шаг вперед так решительно и грозно, что Обсидиан даже на мгновение замирает, ошарашенная его наглостью. — Меня затрахало это слушать, вот честно! Все в твоей жизни только и делают, что стучат тебе хуем по лбу и вытирают об тебя ноги!
— А ты будто дохера знае-
— Да помолчи, я еще не закончил! — грубо перебивает ее Какавача. Серьезно, эта дамочка ему сейчас просто ужасно действует на нервы, прямо до агрессии и скрипения зубами. Каждый раз, что они встречаются, она пытается состроить какую-то интригу, сделать вид, что хоть что-то решает, но на деле не может принять решение даже насчет того, как именно относится к Бутхиллу. — Когда последний раз кто-то был добр к тебе, м?! Когда хоть кто-то пытался помочь просто так?! Когда мирился с твоим дряным характером, просто сглатывая твои необоснованные нападки?! — И очень приятно видеть, как в заплывших от ненависти янтарных глазах от этих слов проносится тень осознания. Тень, от которой Обсидиан, пусть и не по своей воле, но уже давно открестилась. — Я тебе отвечу, когда. Вот, — он бесцеремонно тычет в любовника пальцем, — вот человек, который пытается быть добр к тебе. Даже сегодня мы работали над тем, что копали под Алмаза, но тебе же все равно! Тебе просто нужно бесконечно быть жертвой!
Обсидиан отстраняется от решетки. Пятится, будто зверек, почуявший запах гари. Она уводит взгляд и отвечает уже не с тем запалом, какой был минуту назад:
— Тогда он просто мог прийти и сказать мне об этом, — бурчит она.
— Так вот и пришел! И что ты сделала?! Сразу спустила всех собак! Может быть, он поэтому и предпочитает меня, а?! Никогда в голову не приходило?!
К этому моменту Обсидиан уже почти полностью потонула в тенях. Ее силуэт можно разглядеть только благодаря периодическим волнениям полы халата, самым кончиком ловящей лунный свет при неосторожных движениях.
— Обсидиан… — Бутхилл кладет руку на плечо партнера, пытаясь успокоить, а сам слегка подается вперед. — Обсидиан, постой… Это было грубо, извини. Давай просто обсудим это, ладно? Нам не нужно-
— Нет, он прав, — подавленно отзывается женщина. Под ее ладонью еле слышно поскрипывает ручка двери. — Мы с тобой всегда делаем друг другу хуже. Иди, живи свою жизнь с людьми, которые тебя ценят. А я буду с теми, кто не мешает мне добиваться своих целей.
— Обсидиан, пожалуйста! — мужчина протягивает ей руку, которая только трепещет, обдаваемая усилившимися потоками ледяного дождя. — Пожалуйста, давай поговорим!
— Нам не о чем говорить, — отрезает женщина обескровленно. Она приоткрывает дверь, из-за которой струится слабый, робкий свет, — не приходи больше. В этот раз я серьезно. И оставь Алмаза. Дальше я сама.
Она не дожидается ответа, не слушает скулеж и мольбы. Просто исчезает за тяжелой металлической дверью так же юрко, как сделала в первый раз, когда Какавача ее увидел. А мужчины остаются стоять: вдвоем, тихо. Пока плевки безжалостных облаков врезаются в щеки и унизительно лезут за шиворот. Только сейчас Какавача более-менее приходит в себя, промаргивается, осознавая, что натворил. Он хватает любовника за руку, точно боится, что ее могут отобрать за эту оплошность.
— Черт, прости я-
— Пойдем внутрь. Мне нужно выпить.
…
— О, а вот и вы… — кряхтит Галлахер вместо приветствия. — Я уж думал, вы решили свинтить без оплаты.
— О да, уж я-то свинчу, — кисло отзывается Какавача, наваливаясь на стойку локтями. Когда они только зашли, он хотел помочь Бутхиллу стянуть пальто, но тот настолько погрузился в свои мысли, что чуть было не вмазал ему под дых локтем, пока делал это сам.
— Повторишь? — последний двигает бармену первый попавшийся бокал.
— Вы чего, упахать меня хотите? — Галлахер устало прихрюкивает. — Я кассу закрываю уже. Вы время видели?
А… Блядство. И правда ведь, уже почти четыре часа утра. Какавача тихонько цокает языком, переводя взгляд сначала с одного мужчины — уставшего, но статного — на другого — сгорбившегося, скукожившегося до клочка невзрачной пыли. Такого, каким, он увидел его в первую встречу: колючего, невзрачного… И так щемить сердце начинает от этой картины, что он высказывает пришедшую ему мысль быстрее, чем успевает проговорить ее у себя в голове:
— Слушай, а давай я сам уберусь, ага? Мы еще немного посидеть хотим.
Галлахер изгибает одну бровь, размышляя.
— А Алмаз не будет бузить?
— А чего ему бузить? — с расслабленной улыбкой отвечает Какавача. Он уже разделся и по-хозяйски заходит за стойку, подчеркивая свое намерение заступить на смену. — Я тоже тут работаю. Он, — он кивает на любовника, который будто бы и не слышит происходящее вокруг себя, — один из его партнеров. Да и я уже оставался после смен, и мне ничего за это не было.
Вернее, как… Было, только немного не за то. В общем, Какавача почти уверен, что Алмаз ничего не сделает, особенно если они оплатят все то, что выпьют. Короче, все будет хорошо.
Галлахер окидывает их оценивающим взглядом, а потом по-отцовски закатывает глаза, снисходительно посмеиваясь.
— А я ведь говорил, что встречаетесь. Не говорил? Говорил же, — он небрежно встряхивает снятый с плеч фартук, передает его коллеге. — Приятной ночи вам, голубки.
— Спасибо, Падпараджа… — шепчет Какавача мягко.
Вообще, он еще не определился, как именно относится к тому, что узнал о Галлахере. Но в его жизни всегда так: переживания и теории выстраиваются в очередь на анализ, точно к окну в поликлинике, в порядке срочности. Сейчас срочно надо разгрузить его «вторую», как оказалось, не такую и дырявую голову от переживаний. Этим он и занимается: пока Галлахер заканчивает с чеками, Какавача наспех прибирает бокалы, вытирает стойку и расставляет по местам то, что ему не понадобится, а затем, когда последний гость покидает заведение, приступает к готовке.
— Вот, держи, — он двигает к единственному оставшемуся клиенту бокал с голубоватой жидкостью, придерживая за продолговатую ножку.
— М? — Бутхилл, только сейчас очнувшийся от своего коматоза, потерянно моргает ресничками, оглядывается. — А где все?
— Ушли. Остались только мы. Ты, да я, да мы с тобой… — мелодично протягивает Какавача, наваливаясь на стойку и заглядывая в чужое лицо, которое тут же меняет эмоциональный окрас с потерянного на виноватое.
— Ох… Прости, пожалуйста. Ты же пришел отдыхать, а я тут…
— Все нормально, меня не напрягает готовить для тебя, — Какавача отмахивается, пока кидает в напиток две трубочки и демонстративно ставит между ними пустую, но замызганную пеплом от гостей пепельницу. — Так что? Ты попробуешь?
В смешке Бутхилла слышится отчаянно пытающаяся замаскироваться горчинка, пока он послушно подтягивает к тонким губам трубочку и делает глоток. Какавача следует его примеру, втягивая кисловатую влагу в рот и прикрывая глаза.
— Кисленько… — партнер выносит куда более короткий вердикт, чем обычно. Так, понятно… одним напитком они не ограничатся сегодня. — А что это?
— Твое «обычное», — ухмыляется Какавача. Он распрямляется, отворачивается к стенду, уже размышляя над следующим угощением, а затем добавляет немного тише, смущеннее: — называется «Извини, что поссорил тебя с Обсидиан, я не хотел.»
— А…
Пауза за этим «а» следует совсем длинная, неловкая. Такая, какой у них давненько не бывало. Пока она длится, он успевает сделать еще два напитка и поставить их на стойку, виновато растягивая губы. Бутхилл двигает свой ближе к себе, пока поджигает вынырнувшую будто бы из ниоткуда самокрутку и протягивает ее любовнику спустя глубокий затяг. И вот тогда он решает ответить.
— Я не злюсь на тебя. Ты хотел как лучше, я, признаться, даже, ну… Мне даже приятно было, — бубнит он, чуть отвернувшись. Его длинный палец с ярко выделенными скульпторшей-природой костяшками покоится на ободке бокала, гуляя полукругом из стороны в сторону. — Просто… Я переживаю за нее. Я ж ее знаю, она сейчас бездумно херни натворит и будет мучиться. Снова.
Какавача слегка цокает языком. По-хорошему, ты сам постоянно тем же занимаешься… Только озвучивать это в данной ситуации как будто бы слишком жестоко.
— Я знаю, что ты хочешь сказать, — хмуро подмечает Бутхилл, буравящий его угольными глазами снизу-вверх.
— Так очевидно?
— По тебе-то? Нет, — фыркает он. — Просто я сам об этом думаю. Только тут есть очень большая разница: я могу за себя постоять, если какой-нибудь условный Алмаз сильно обидится на то, что я лезу в его дела. А она еле-еле пистолет перезарядить умеет, — он устало трет переносицу двумя пальцами. — И вот что мне делать? Следить за ней? У меня столько глаз нет, да и если она узнает, то еще пуще взъестся. Оставить в покое? И просто ждать, пока ее тело всплывет в ближайшей реке за очередную необдуманную попытку выпила Алмаза? А еще хуже, — Воздух немного посвистывает на его губах, настолько плотно они сомкнуты на вдохе, — что я банально не могу позволить ей его сейчас убить, как бы нам всем этого ни хотелось.
— Из-за Шнайдера?
Бутхилл кивает. Новая сигарета появляется в пальцах, задушенно шипит, соприкоснувшаяся с огнем. Он уже успел объяснить, откуда растут ноги у его личной вражды со Шнайдером: выбравшись из больницы, он, как и обещал мысленно полицейскому, занялся расследованием пожара. И довольно быстро выяснил, что виноваты «Гончие», пронюхавшие, что «Легион» шарится по их базе. С тех пор Бутхилл пообещал себе, что отомстит за Лесли, чего бы ему это ни стоило.
— У нас с Алмазом… Симбиоз такой получился. Он сосет кровь из меня, параллельно оглядываясь каждый раз, когда выходит на улицу без охраны, я — тяну с него информацию по Шнайдеру. По сути, это одна большая детская игра в «Ножки»: танцуем вокруг друг друга до тех пор, пока кто-то не выяснит о Шнайдере достаточно, чтобы убить. И тогда… — Самокрутка сбрасывает с себя одну крупную, мрачную искру, подыгрывая его словам. — …тогда вопрос лишь в том, кто из нас первым наступит другому на ноги.
— Это… Пиздец, откровенно говоря, — спустя пару секунд молчания отзывается Какавача.
— А то я не знаю… Но таков мир, в котором мы живем. Либо ты, либо тебя. Третьего не дано. И вот Обсидиан как будто бы понимает, но в то же время абсолютно игнорирует любые предостережения. И ей абсолютно плевать, кого она утянет за собой на дно в этом крестовом походе.
— А может и не утянет, — увещевает Какавача с толикой сладковатой оптимистичности в голосе. Еще два напитка сами собой приземляются на стойку, желающие составить им компанию в этом нелегком обсуждении. — У нее, судя по всему, Галлахер есть. А Галлахер не дебил, он не позволит ей делать уж слишком необдуманных решений.
— Как раз потому что он не дебил, я боюсь доверять ему в этой ситуации, — твердо подмечает любовник. — Сам посуди: обычный бармен, чем он ей поможет? — он делает большой глоток, пока Какавача неопределенно пожимает плечами. — Нет, этот человек не так прост, каким хочет казаться. Если он просто посредник, торгующий информацией, то почему он запросто разбазарил ее нам, ей?
— Может, у него есть свои причины хотеть избавиться от Алмаза?
— В том-то и загвоздка. Алмаз — один из главных его покупателей. Зачем ему лишать себя этой золотой жилы? Резонно предполагать, что у него есть какой-то куда более сложный, глубокий мотив, который мы сейчас ни на одной гуще не выгадаем. И меня это пугает: как ты уже сказал, он не дебил. Крайне вероятно, что он понимает, что Обсидиан — это бомба замедленного действия, и хочет воспользоваться ее взрывом, чтобы достичь своей цели. И вот что это значит для нас всех — темнейший лес.
Какавача только и может что вздохнуть, залпом выдудонить остатки своего коктейля и громко шлепнуть донышком бокала об стойку. Если честно, у него уже начинает болеть голова от этих размышлений… Либо от алкоголя, но вот от последнего он отказываться пока не готов.
— И что нам делать? — спрашивает он с интонацией, близкой к капризной, детской.
— Знамо что: поедем проверять на вшивость инфу, которую нам слили. Чтобы хоть немного определиться, можем ли мы доверять ему хотя бы в личных вопросах. А дальше разберемся по ситуации, — Бутхилл хмыкает, повторяет его недавний жест таким же громким хлопком стеклянной тары об бар. Его щеки слегка порозовели, глаза подернулись мутноватой, рассеянной дымкой, точно маслянистым пятном. — А сейчас включи музыку. Раз уж у нас свидание в баре, давай хотя бы попробуем расслабиться.
…