Глава 6 (1/2)

Тишина после музыки всегда звучит особенно.

Щелчок – и джаз испарился, оставив за собой чуть вибрирующий воздух – эхо. Гермиона стояла неподвижно, ее ладонь — уже не в его — ещё хранила остаточное тепло. В ушах стучало. Не от ритма, а от прикосновений: поясница, запястье, ладонь — те три точки, где Малфой касался её, будто древний звездочёт касался карты неба. Осторожно, точно, будто знал — малейшее смещение разрушит рисунок созвездий.

Он отступил первым. Мягко, почти незаметно. Опустил её руку, как кладёт книгу на полку — с бережной уверенностью, с точностью до миллиметра. Ладонь соскользнула с её талии медленно, чуть коснулась ткани, — деликатно.

Она не знала, сколько длился этот паралич. Полсекунды? Минута? Целая вечность, сжатая в мгновение, как звезда перед взрывом.

Она отвернулась к стойке в поисках бокала, которого там больше не было. Что-то сжалось внутри, как будто центр тяжести сместился, и теперь её тело не вполне подчинялось привычным законам притяжения. Всё оставалось на своих местах — лампы, стойка, стеклянные поверхности с игрой света. Только в ней самой что-то оторвалось от орбиты.

Он тоже не сделал резких движений. Повернулся, достал из кармана жестяную фляжку, отвинтил крышку и сделал глоток, не глядя на неё. Лёгкий запах пряного дистиллята донесся до нее.

— Ты знала, — произнёс он спустя несколько долгих секунд, — что нейросеть фиксирует температуру тела?

— Что? — она обернулась, не совсем понимая, вскинула бровь.

Он поднёс фляжку к губам вновь, усмехнулся в металл:

— Уверен, Эйра где-то уже регистрирует превышение нормы. А ты, оказывается, проводишь ток.

Гермиона закрыла глаза, досчитала до трёх. И открыла вновь — уже с натянутой, почти весёлой улыбкой:

— Тебе срочно нужно выйти на воздух, Малфой. Ах, точно. Его нет.

Он рассмеялся. Уже не громко, а глухо, почти благодарно.

А потом — опять тишина.

Не гнетущая, но такая, которую хочется заполнить.

Может быть, разговором.

Она сделала шаг назад и села на высокий стул.

— А какие ещё были у вас там, на вашей аристократической стороне замка, межфакультетские секреты, Малфой? — спросила она. — Кроме вечеринок, на которые меня, очевидно, никто не приглашал.

Драко снова сел рядом. Откинулся немного назад, опираясь ладонью о край стойки, и посмотрел на неё в упор, будто размышлял — сказать правду или пошутить.

— Ну... — начал он лениво, — я мог бы упомянуть про тайные дегустации сливочного рома в старой оранжерее, — он медленно провёл пальцами по ободку своей фляги. — Или, скажем, о том, как мы тайком выменивали у старост из Когтеврана доступ в астрономическую башню... строго в ночные часы, разумеется. Не для учёбы.

— Разумеется.

— Или вот ещё... однажды один гриффиндорец — клянусь, я не называю имён — оказался по уши влюблён в слизеринку. Представляешь, в какой кошмар превратилась эта дипломатическая драма? Нам пришлось собрать импровизированную конференцию в подземельях, чтобы не допустить развала всего факультетского равновесия.

— И что, — Гермиона рассмеялась, — удалось?

— С большим трудом, но да. Даже составили свод межфакультетских правил поведения при ”чрезвычайных чувствах”. Серьёзный документ, кстати. Один пункт звучал как ”не оставлять следов в общих зельеваренных котлах”.

— Удивительно. Мы с Гарри вечно думали, что вы там только злобные манифесты составляете. А вы, оказывается, вели сердечные переговоры при свечах.

— О, не без манифестов, — усмехнулся Драко. — Но и сердце у нас было. Иногда даже одновременно с остальным анатомическим строением.

— А ты, Грейнджер? — вдруг спросил он тише, наклоняясь чуть ближе. — У тебя были... секреты?

Она не сразу ответила. Пряди, выбившиеся из прически, коснулись её шеи, когда она опустила голову. Свет в баре был мягким, почти теплым — как лампы в старом кабинете на четвёртом этаже Хогвартса, где она когда-то пыталась выучить древнегреческий. Где-то там, в воспоминаниях, и скрывался ответ.

— У меня были книги, — сказала она наконец, с лёгкой, чуть самоироничной улыбкой. — И друзья. — Пауза. — А потом была война. И всё, что казалось ”секретами”, перестало быть важным.

Драко кивнул. Он не улыбался, но взгляд его стал серьёзнее — прозрачный, улавливающий каждое слово.

— А ты? — её голос стал чуть глуше. — На чём ты держался?

Он отвёл взгляд, как будто пытался вспомнить, хотя на самом деле не вспоминал, а просто выбирал, что можно сказать. Когда снова посмотрел на неё, в серых глазах не было ни холодности, ни бравады.

— На упрямстве, — сказал он. — На том, чтобы доказать, что я не окончательно... потерян. Что я могу быть чем-то большим, чем фамилия. Или приговор.

Она молчала. Их взгляды встретились, и в этом взгляде не было сочувствия — оно было бы обидным. Была честность. И узнавание. Потому что она тоже боролась за что-то похожее — за то, чтобы не раствориться в легенде о себе самой.

Он добавил, чуть иронично, но без насмешки:

— И, знаешь, я думаю, что между зельеварением и пилотированием есть нечто общее. Особенно если зелье может тебя убить при малейшей ошибке.

И они оба тихо рассмеялись — и в этом смехе, впервые за долгое время, не было защиты. Только то странное чувство, когда кто-то вдруг оказывается ближе, чем ты ожидал.

— А теперь, — сказала Гермиона, откидываясь назад, — я хочу попробовать то, что ты прячешь в своей фляге.

Драко удивлённо приподнял бровь. Его губы изогнулись в ленивой полуулыбке.

— Ты уверена? — протянул он, коснувшись металлической крышки, будто охранял в ней нечто опасное. — Это не какой-нибудь там марсианский мятный ликёр. Это серьёзный продукт. Почти артефакт. Варено в горах, где нет карт и нет закона.

— Прям как ты любишь, — усмехнулась Гермиона, прищурившись. — Но да, я уверена.

— Грейнджер, — с издевательским благоговением произнёс он, выкручивая крышку, — я только раз в жизни видел, как ты теряешь контроль. Я после этого провел в лазарете целые сутки.

Он вынул два маленьких металлических стаканчика из кармана кобуры на бедре и разлил янтарную жидкость — густую, как сироп, с лёгким свечением, будто в ней плавали солнечные блики далёкого мира.

— Ты только каплю, — предупредил он. — У нас впереди ещё утро. И гиперскачок.

Они чокнулись. Напиток был жгучим и медовым, с каким-то непонятным послевкусием.

— Ого, — выдохнула она, чуть приоткрывая рот и хлопая ресницами. — Я будто в шаге от амнезии.

Драко сдержанно усмехнулся, а сам в это время мягко поводил пальцем по краю стаканчика, будто улавливая вибрации чего-то, что не имело названия.

— Это не алкоголь, Грейнджер, это философия в каждом глотке. Контрабанда из Иридиум Прайм. Тридцать шесть трав и ни одного разрешения на ввоз.

Гермиона слегка прижала пальцы к виску, будто пытаясь вернуть равновесие.

Мгновение повисло между ними, как строчка недописанного письма. Гермиона вдруг уловила странное теплое чувство. Как будто она не сидела в космическом шаттле, летящем сквозь зыбкий туман нестабильной аномальной зоны. А просто... оказалась в пабе. Старом, тёплом, чуть шумном. Где-то после работы. Мир, где нет ни артефактов, ни гиперскачков. Только вечер, джаз и стакан чего-то крепкого в хорошей компании.

Щелчок. Едва различимый, словно дыхание за спиной.

— Простите, что прерываю, — голос Эйры раздался так, как будто она только что тихо постучалась в пространство. — Через сорок минут начнётся переход в ночной цикл. Я подготовлю бар к стерильной обработке. Но, если вы пожелаете, могу продлить вечернюю атмосферу ещё на пятнадцать минут.

Они переглянулись. В глазах Драко блеснула усмешка. Он кивнул, обращаясь в пространство:

— Благодарю, Эйра.

— Всегда к вашим услугам, — мягко ответила система, и её голос растворился в звуке музыки, которая снова заполнила бар.

Гермиона обвела взглядом пространство — мягкий свет, блики на лакированной стойке, джаз, вязкий и медленный, как мед. В ней нарастало ощущение почти абсурдного покоя.

Она посмотрела на Драко. Он смотрел на неё.

— Ну что ж, — сказала она, наклоняя голову. — Тогда — за пятнадцать минут тишины.

Они снова чокнулись. Жидкость в стаканчиках дрогнула, как пульс.

***

В коридора шаттла уже была активна ночная подсветка: тонкие линии света, вмонтированные в панели, мерцали серебром, как млечные ручейки под кожей корабля. Шаги звучали глухо, отстранённо, будто идущие не касались пола.

Они шли молча. Бок о бок, почти в такт, но не глядя друг на друга. Каждый нёс в себе эту странную, бессловесную полноту — как будто разговор, который между ними состоялся, продолжал звучать внутри, отзываясь эхом в местах, где не было слов уже много лет.

Гермиона остановилась первой, у своей двери. Глаза поднялись на него — на секунду — и в этой секунде не было ничего особенного. Только отражение: её в нём, его в ней. Едва заметная улыбка. Кивок. Щелчок дверного замка.

Драко шагнул дальше. Его каюта рядом. Он вошёл, не включая верхний свет, позволив теням остаться хозяевами этого пространства.

Он снял куртку, аккуратно повесил её. Стянул ремешки портупеи — как будто завершал не день, а целую роль, сыгранную до конца. Потом сел на край кровати, прислушиваясь. В голове пульсировала музыка, распавшаяся на нити. Пальцы чуть дрогнули — он всё ещё ощущал, как её ладонь лежала в его.

Гермиона лежала на спине в своей каюте, глядя в потолок, где мерцали мягкие проекции звёзд. Она не стала гасить их. Её тактическая куртка была брошена на кресло, волосы рассыпались по подушке. Её тело не спешило засыпать. Как и сердце. Оно помнило прикосновение. Тепло. Вес её ладони в его руке.

Корабль вздрогнул лёгкой вибрацией.

Где-то в этом железном мирке, затерянном в темноте, два человека медленно уходили в сон. Раздельно. Почти рядом.

И каждый из них, прежде чем закрыть глаза, позволил себе одну мысль.

Никак не связанную с миссией.

***

Гермиона проснулась резко — как от внезапного толчка, хотя в шаттле всё было спокойно. Пространство каюты ещё дремало: панели мягко отсвечивали холодным светом, проекционные часы беззвучно мигнули, сообщая, что до смены ещё почти час.

Она выдохнула, прикрывая лицо рукой. Сон ушёл. Не то чтобы она не спала вовсе — скорее, сон был неглубоким, как тихая бухта, где стоишь по щиколотку. И всё же… голова была ясной. Тело — лёгким. Алхимический коктейль, который Малфой разливал под конец из своей фляги, сработал безупречно: ни намека на похмелье.

Она потянулась. Кости хрустнули приятно. Потом, неторопливо, поднялась и пошла в душ.

Пар стекал по стеклянным стенкам, как молочный туман.

Она посмотрела на своё отражение. Волосы спутаны. Глаза чуть припухшие от недосыпа. На скуле — слабый отпечаток от подушки. В глазах чрезмерное удовлетворение.

Лёгкая, тихая радость — как будто она, наконец, вписалась в пространство вокруг. В темноту корабля, в предрассветный холод стали… в саму себя.

Гермиона вошла в пространство капитанского мостика. Альварес стоял у главного проекционного экрана, руки сцеплены за спиной, и говорил он твердо.

— Через десять минут — общее собрание экипажа.

Альварес провёл взглядом по офицерам, стоящим и сидящим полукругом. Малфоя не было.

— Надо говорить открыто, но сдержанно. Мы не допускаем паники, даже если чувствуем её внутри. Сомнения — это нормально. Неуверенность — временная. Подчёркивайте, что экипаж справляется, несмотря на нестабильности в графике и адаптационное напряжение. Мы находимся на правильном курсе, в техническом и моральном смысле.

Он перевёл взгляд на Гермиону. В его глазах скользнуло лёгкое — почти незаметное — сомнение.

— Ты готова сказать пару слов после меня?

Она кивнула. Голос её был ровным:

— Да. Я знаю, что говорить.

Альварес коротко кивнул.