Поражение. (2/2)

Джим не писал. Майкл — тоже. В паузе было слишком много места для мыслей.

О тренировке, которая держала её в тонусе — в отличие от глинтвейна и любезностей. Хотелось продолжения. Хотелось снова считать поправки, гасить панику, попадать в мишени. Хотелось слышать, что можно стать лучше. И знать — это правда.

Очевидно, что это была идея Джима. Учить меня. Но зачем? Чтобы улучшить мои навыки, сделать более точной? Или натренировать под себя?

Я ведь всё равно не собираюсь работать на тебя долго. Выплачу долг за убитых — и всё. Мы разойдёмся.

Так зачем?

Спустя пару дней наконец-то написал Майкл. Сообщил, что составил план обучения.

Впереди Эвелин ожидали два месяца тренировок. Изнурительных. Строгих. Без возможности схалтурить или спрятаться— Майкл будет следить. Или кто-то из его людей.

Каждый день был похож на предыдущий, но будто с утяжелением. Больше нагрузки. Меньше поблажек. Тело ныло, мысли слипались, но останавливаться было нельзя.

Её учили стрелять из новой винтовки. AXMC была тяжелее привычного оружия, с отдачей, которая глушила дыхание. Капризная, как будто проверяла, достойна ли Эвелин доверия. Но точная. Безупречно точная, если обращаться с ней правильно.

— Джим выбрал её не случайно, — сказал Майкл в первый день. — Под тебя. Чтобы ты поняла, где твоя сила.

Эвелин тогда только кивнула. А ночью проснулась от боли в плече — оно горело, будто винтовка пыталась вжиться в кость.

Она стреляла каждый день. Расстояния становились больше. Углы — сложнее. Позиции — абсурдные. Иногда приходилось ложиться на бок, зажимая винтовку между ребрами и коленом. Иногда — карабкаться на лестницу и стрелять с перил.

Раздражители были бескомпромиссны. Холостые выстрелы, крики, шаги за спиной. В первую неделю Эвелин мазала почти каждый раз. На второй — стала попадать. С третьей попытки. Потом — с первой. Не всегда. Но достаточно, чтобы Майкл впервые кивнул:

— Неплохо.

С ближним боем было иначе. Не провал — но и не победа. Майкл поначалу учил её сам, потом передал Рою.

— Сильная, — сказал он после пары дней. — И выносливая.

— Но не чувствует ритм, — добавил Рой. — Как будто действует по памяти.

Через неделю он сказал:

— Упёртая. Бьётся до последнего. Но всё ещё слишком «чистая».

Сверхдальние выстрелы — другое дело. Это было её. Её точка покоя. Не крики. Не взрывы. Не бой. Только ветер, расстояние и расчёты. Простая, спокойная математика.

Траектория. Угол. Поправка на температуру и плотность воздуха. AXMC вжималась в плечо, тяжёлая, будто приросшая к кости, и Эвелин считала. Быстро, точно.

Майкл устраивал проверки.

Мишень на полтора километра. Ветер порывистый, трава высокая.

— Стреляй, если уверена.

Она стреляла. Попадала.

Иногда — с первого раза. Иногда — со второго.

— Голова, — говорил Майкл, — работает быстрее, чем руки.

А потом начинались совсем странные позиции. Винтовка на вбитом в дерево топорике, локоть на триподе. Или лёжа поперёк узкой балки, без права на соскальзывание.

Смешно. Глупо. Нереально.

Но Эвелин попадала.

Потому что там, где большинство видело хаос — она видела расчёт.

На этих выстрелах она чувствовала себя собой. Не слабой. Не недостаточной.

— Ты не универсальный солдат, Эвелин. Ты — точечное оружие, — сказал однажды Майкл. — Очень точное, чёрт побери.

Иногда были передышки. День-два — на восстановление.

Эвелин возвращалась в город, надевала рубашки с длинным рукавом, наносила плотный тональный крем и пыталась не вызывать подозрений.

Виделась с братом. Говорила, что всё хорошо.

С друзьями — смеялась, подыгрывала в разговорах о новостях, выставках, планах на зиму.

Сходила на костюмированную вечеринку по случаю Хеллоуина, которую устраивала Катарина. Выбрала костюм привидения.

Даже с отцом пересеклась — случайно или почти. Он что-то говорил про рынок, про поездку в Цюрих. Она слушала и думала, как легко можно спрятать синяк под воротником.

Иногда в таких встречах что-то откликалось. Казалось, будто она почти нормальная. Почти обычная.

Но потом всё равно ловила себя на том, что считает дистанции между окнами. Прикидывает, куда упадёт человек, если толкнуть с балкона.

Жизнь шла. По поверхности.

А под ней — копилась сила. Молчаливая, тяжёлая, как пружина.

Джим не писал.

Как будто исчез. Как будто всё, что было, случилось не с ней. Но Эвелин не забывала. Всё, что она делала — как будто для него.

Не для Майкла, не для себя.

Чтобы Джим знал: она справляется. Она идёт дальше. Она становится лучше.

Он, наверное, следил. Или ей хотелось верить, что следил. Что получал отчёты, смотрел видео с полигона, закатывал глаза, когда она мазала, и хищно улыбался, когда попадала.

Физическое влечение — то, что когда-то било током при одной мысли о нём — стало тише. Словно тело забыло, как жаждало его прикосновений.

И в этом было странное облегчение. Меньше зависимости. Меньше дрожи внутри. Но вместе с этим — пустота. Не боль, не тоска. Скорее — тишина, в которой раньше звучал чей-то голос. Она не знала, скучает ли по нему — или по себе рядом с ним.

Но иногда, засыпая, представляла, как он смотрит. Молча. Без улыбки. Как смотрят на оружие, которое выковали сами.

Стрельба закончилась ближе к вечеру. Воздух был плотный, пах порохом, металлом и сухой землёй.

Эвелин сняла наушники, отложила винтовку, села на край бетонного блока. Майкл опустился рядом. Не говорил. Просто был.

Она смотрела вперёд, на дальние мишени — пробитые, покорёженные, еле заметные в вечернем свете.

— Ты помнишь, — сказала она вдруг, — когда убил в первый раз?

Майкл молчал, вопрос застал врасплох. И, возможно, он не хотел отвечать.

— Да, — наконец произнёс он. — Помню.

— Ты изменился?

— Да.

— В худшую сторону?

Он чуть повернул голову.

— В нужную.

Эвелин кивнула. Слишком неловко, чтобы это был жест согласия. Скорее — просто отметка, что она услышала.

— Иногда, — сказала она, — я боюсь того, кем становлюсь.

Майкл не стал отвечать сразу. Поднял камень, покрутил в руке, бросил в сторону — с глухим стуком.

— Страх — это хорошо. Значит, ещё не потерялась.

Он замолчал.

— Но если хочешь выжить — придётся что-то потерять. Ты же понимаешь.

Она понимала. Уже тогда.

Но от этого не становилось легче.

Потерять — что?

Сомнения? Страх перед спусковым крючком? Или способность чувствовать, что есть грань?

Эвелин не убивала никого за эти два месяца. Только мишени. Плоские. Безликие. Но с каждым днём это казалось всё менее важным. Руки запоминали отдачу, глаза — траектории. Тело становилось орудием. Голова — системой наведения. И где-то глубоко она знала: если мишень однажды станет человеком — она выстрелит. Без паузы. Без дрожи.

Она посмотрела на Майкла.

— Скучаешь по себе, прежнему?

Майкл чуть усмехнулся.

— Нет.

Пауза.

— Иногда думаю, кем бы был, если бы всё пошло иначе. Но это не скучание. Это статистика.

Эвелин кивнула. Холодная, точная формулировка. Как и положено тем, кто знает, с какой дистанции лучше всего стрелять в сердце.

Они сидели молча ещё минуту. Солнце скользнуло за горизонт, оставляя после себя лишь холодное дыхание сумерек.

Майкл встал первым.

— Завтра будет имитация, — сказал он, — как на задании. Приедет Джим.

Она не ответила. Не дёрнулась. Не нахмурилась.

Но внутри — хрупкий механизм качнулся. Не сломался. Просто изменил напряжение.

Мориарти.

Опасный. Интригующий. Тот, кто раздвигает границы дозволенного одним взглядом. Тот, кто заставляет дышать глубже, двигаться точнее, жить на пределе.

Когда это изменилось?

Когда «тварь» превратилась в «опасного»?

Когда «монстр» стал «интригующим»?

Эвелин поднялась, стряхнула пыль с ладоней.

— Что за имитация?

— Увидишь, — сказал Майкл. — Лучше, если не будешь знать заранее. Так честнее.

Она кивнула.

Тело было готово. А вот психика. В ней она не была уверена.

Джим умел делать больно без оружия. Только словами. Только взглядами.

Утро было серым. Без дождя, но с влажной землёй и низким небом. Эвелин приехала первой. Рано. Не потому что спешила — потому что не могла ждать дома.

Она уже надела всё необходимое: чёрные лосины, куртка с высокой горловиной, перчатки. Всё — закрыто, аккуратно, выверено. Под одеждой — бронежилет. Под кожей — напряжение.

Эвелин прошлась по периметру, проверила винтовку. Пальцы двигались чётко, память тела — безошибочная.

Но внутри не унималась дрожь. Не от страха. От концентрации. От предчувствия.

Чуть позже приехал Майкл. И ещё шестеро мужчин. Она их не знала.

Они не здоровались. Только кивнули. Проверили оружие.

Тишину разрезал звук шин. Мягкий, почти вкрадчивый. Чёрная машина остановилась у входа на полигон.

Джим вышел первым. Обычные брюки, пальто, руки в карманах. Всё просто — кроме взгляда. Как будто он не приехал. Как будто он уже был здесь. Всегда.

И вот тогда — да, что-то в Эвелин снова качнулось.

Трепет? Возможно. Предвкушение? Да. Желание — тоже. Но не то, прежнее, телесное. Желание выдержать. Удержать его внимание. Она хотела знать, увидит ли он разницу.

Майкл вытащил из сумки коробку с патронами.

— Только холостые, — сказал спокойно. — Повторю: только холостые.

Он прошёлся мимо каждого. Внимательно смотрел, как проверяют магазины, отслеживал движения рук, затворы, защёлки.

— Скука, — бросил Джим, поднимая взгляд.

Майкл не ответил. Только на мгновение задержался возле него, как будто между ними промелькнуло нечто старое, давно обговорённое.

Затем повернулся к остальным.

— Занять позиции.

Все разошлись. Быстро, слаженно.

Песок под ногами сыпался вниз, когда Эвелин заняла позицию на верхней точке заброшенного ангара. Всё было по инструкции: винтовка с прицелом, маскировка, радиоканал. Мишень — Джим. Точнее, его безопасность. Он должен был пройти через условную опасную зону, отступая, в сопровождении Майкла и ещё пары бойцов.

Условия были оговорены заранее: это тренировка. Все — с холостыми. Противники — подставные. Роль Эвелин — прикрытие. Обеспечить отход. Отследить любые угрозы.

Позиция была её — дальняя, неудобная, нестандартная. Именно такая, откуда мало кто рискнул бы стрелять. Эвелин стояла на колене за бетонным остовом, винтовка опиралась на импровизированную подставку. Угол был трудным — почти нереальным, но это и делало задачу интересной. Это была самая безопасная точка. Наименее уязвимая.

Взгляд плавно скользил за движением Джима. Он двигался быстро, но не спеша. Уверенно. Майкл шёл чуть впереди, в полоборота к Джиму, отрабатывая прикрытие. Команда двигалась по дуге, к условной точке эвакуации.

Где-то с фланга вынырнули первые «противники». Эвелин сработала мгновенно. Два удара — в грудную зону. Бойцы «погибли». Ещё двоих она отслеживала — один перебегал между укрытиями, второй пока затаился. Всё под контролем.

Именно в эту секунду она почувствовала движение за спиной.

Развернулась молниеносно — сердце рвануло вверх, винтовка пошла в сторону нового источника угрозы.

Щелчок. Грохот.

Выстрел в упор. В грудь.

Бронежилет спас, но удар был как кувалдой. Воздух вышибло из лёгких. Тело дёрнулось назад, пятка соскользнула с бетонной кромки, и она упала. Невысоко. Метр с небольшим. Но приземление на спину было жёстким. Винтовка отлетела в сторону. Очки съехали на лоб.

На секунду всё потемнело. Грудная клетка будто сжалась в тиски. Эвелин попыталась перевернуться на бок, дышать было невозможно. Мозг требовал воздуха, а лёгкие отказывались работать. Всё тело трясло от шока и боли — тупой, гулкой, расползающейся от солнечного сплетения.

Боевой. Это был боевой выстрел.

Он не должен был стрелять. Его вообще не должно было быть.

Она зажмурилась. Не от боли. От унижения. От бессилия. От того, что не заметила. Не услышала. Не контролировала.

Через пару минут рядом появились Майкл и Джим.

Никто не подал руки. Никто не бросился на помощь.

— Как ощущения? — Джим опустился на корточки рядом. Его голос был весёлым. С тем самым оттенком издёвки, который Эвелин теперь могла узнавать с первого слова. И, не дожидаясь ответа, он легко провёл пальцами по её лицу. Затем ниже — по груди — точно по тому месту, куда пришёлся удар. По бронежилету. По тому, где всё ещё гудело тупой болью.

Она ничего не ответила. Только смотрела на него снизу вверх — губы дрожали. Слёзы подступали к глазам, но она сдерживала их.

Нельзя перед ним.

Майкл стоял чуть поодаль.

— Этого парня не должно было быть в симуляции, — бросил он глухо. — У нас было четыре «противника». Только четыре.

Джим изобразил задумчивость, театрально глядя в сторону. Потом посмотрел на Эвелин.

— Разве это не полезный опыт? — его голос был почти ласковым.

Он встал.

— Моего снайпера так легко снять. Разочаровывает.

Он развернулся. Ушёл, не обернувшись. Майкл задержался всего на секунду — и последовал за ним.

Эвелин осталась одна.

Пульс — слишком высокий. В ушах гудело. Место выстрела гудело болью, наверняка под ним уже начала расползаться гематома.

Она попыталась дышать глубже, ровнее. Но дыхание сбивалось. Грудная клетка поднималась рывками. Слёзы подступали так стремительно, что она почти задыхалась.

Я не справилась.

А главное — он это видел.

Тот, перед кем она не хотела быть слабой. Не хотела… проигрывать.

Мне не победить. Не с ним. Потому что всё происходит по его правилам.

Она закрыла лицо ладонями. Пальцы дрожали.

Из глаз хлынули слёзы. Без звука, но с тяжестью. Как будто в ней сломался предохранитель, последний клапан, сдерживавший всё то, что копилось неделями. Она не рыдала — просто молча захлёбывалась.

Треск помех в передатчике стал спасательным кругом. Или гирей, привязанной к ногам в глубоком бассейне.

— Хватит отдыхать, Эвелин, — прозвучал в наушнике спокойный голос Джима. — У нас ещё есть тема для беседы.

Она вздрогнула. Резко села, вскинула голову. Слёзы ещё не высохли, дыхание было сбито. Медленно встала, пошатываясь, на ватных ногах. Лицо жгло от слёз.

Рука машинально потянулась к винтовке. Подняла, закинула ремень на плечо.

Эвелин на ходу вытерла лицо. Но следы остались — красные глаза, опухшие веки. Он это увидит. Конечно, увидит.

Она пошла к главному зданию. Джим с улыбкой сидел на краю стола, внимательно рассматривая входившую девушку.

— У тебя красивые глаза, когда ты злишься, — произнёс спокойно.

— Но когда ты плачешь… — он чуть склонил голову. — Это всё портит.

В этот момент в дверь вошёл Майкл.

Он быстро взглянул на Эвелин, задержался на её лице чуть дольше, чем следовало, но ничего не сказал.

— Мы летим в Абу-Даби. На Формулу-1. Гран-при. — констатировал Джим.

Эвелин моргнула.

— Что?

— Формула-1. Туда же летит твой брат, помнишь? Последний этап сезона. Очень громкое событие. Очень публичное. — Он чуть наклонил голову. — Очень… подходящее.

— Майкл объяснит детали, — бросил Джим и направился к выходу.

— Мы идём на государственного советника. Министр безопасности одной из стран Персидского залива. В день гонки у него назначен ужин. Неофициальная встреча.

Майкл положил перед ней схему.

— Он выйдет из машины и пройдёт к зданию по открытой дорожке. Всего несколько секунд — шесть, может, восемь. Ты не пойдёшь в пекло, — спокойно произнёс он. — Мы выбрали позицию из отеля.

— Отеля? — переспросила она.

— Да.

— С какой дистанции?

— Семьсот тридцать метров. Угол — почти сорок два градуса.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Именно поэтому — ты. Это твои условия. Не ближний бой, не паника в толпе. А расчёт. Спокойствие. Одиночество.

— А если…

— Если промажешь — я закончу работу. — Он не дал ей договорить. — Но тогда всё усложнится: паника, увеличение охраны, эвакуация.

Эвелин смотрела на схему. Она уже начала просчитывать всё, что только можно просчитать заранее.

— Значит, у меня один выстрел?

Майкл не колебался.

— Один шанс. Тебе он по силам.

— Ты в порядке? — внезапно спросил мужчина.

Эвелин кивнула. Автоматически. И тут же почувствовала, как сдержанная волна боли откликнулась под рёбрами, а к горлу подступал ком, грозясь обернуться новым потоком слёз. Она всё ещё была в бронежилете. Плотный, тяжёлый, он натирал кожу и давил на ушибленное место.

Майкл подошёл ближе.

— Давай помогу.

Она чуть отстранилась — инстинктивно. Потом всё же кивнула. Он аккуратно расстегнул крепления, приподнял одну сторону, другой рукой придерживая ткань, чтобы не задеть лишнего.

— У тебя будет синяк, вероятно, размером с апельсин, — заметил он.

— Отлично, — выдохнула Эвелин, опускаясь на стул. — Новый трофей.

Он не улыбнулся. Но взгляд был мягким.

— Ты справилась. Не идеально — но достойно. Двоих сняла моментально.

Она не ответила. Просто выдохнула — чуть медленнее, чем раньше. Как будто кто-то наконец позволил ей отпустить напряжение хоть на секунду.