Часть 1 (1/2)
Деревня просыпалась медленно и лениво, будто боясь потревожить хрупкий утренний покой. Туман стелился по низинам, словно пуховое одеяло, укрывая рисовые поля серебристой дымкой. Первые лучи яркого солнца, робкие и нерешительные, пробивались сквозь редкие облака, рассыпаясь золотыми зайчиками по крышам домов. Где-то вдалеке, за туманной пеленой, дымилась труба пекарни — сладковатый запах свежего хлеба смешивался с ароматом влажной земли.
Хенджин проснулся на рассвете.
Еще не пели птицы, не скрипели ворота у соседей и даже ветер боялся пошевелить занавески.
Парень потянулся к окну – стекло было холодным, как лед – и вдохнул полной грудью. Воздух в доме пах мятой, старыми книгами и масляными красками. Видимо, вчера он так увлёкся картиной, что забыл помыть палитру.
Дом просыпался вместе с ним. Старые половицы поскрипывали на привычных местах, будто приветствуя хозяина и желая доброго утра. На кухне тикали старые бабушкины часы – размеренно, неторопливо, словно отмеряя время специально замедленно, чтобы никто никуда не спешил. Хенджин наполнил чайник водой и поставил его на плиту.
Огонь вспыхнул с тихим пшыком, и синие язычки пламени принялись ласкать почерневшее дно.
На подоконнике стояли банки с засушенными травами: мята, ромашка, чабрец – аккуратные ряды, похожие на маленькое травяное войско. Он провёл пальцами по стеклянным горлышкам, выбирая, чем порадовать себя сегодня. Вода в чайнике зашептала, потом зашипела, наконец, запела — сначала робко, потом всё увереннее, будто торопилась сообщить нечто важное.
Травы оживали на его глазах.
Хенджин бросил щепотку мяты в заварник — она раскрутилась в кипятке, выпуская пронзительную свежесть. Ромашка распустилась, как крошечное солнце, наполняя воду медовой нежностью. Шиповник отдал терпкую, древесную ноту. Пар поднимался лёгким облаком, унося с собой последние остатки сна.
Во дворе царило умиротворение.
Капли росы, тяжелые и кристально прозрачные, срывались с лепестков пионов, падая на землю едва слышным плюхом. Хенджин вышел на веранду, босые ноги ощущали шершавость выцветших досок. Воздух пах сырой землёй и дымком — сосед, должно быть, уже растопил печь. Где-то далеко прокричал петух, но звук потерялся в бездне тишины, словно камень, брошенный в глубокий колодец.
Он поднёс к губам глиняную кружку. Горячий чай обжёг язык, но это была приятная боль — как щипок, напоминающий, что ты жив.
– Идеальное утро, – прошептал Хенджин, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке.
Где-то высоко в небе, за редкими облаками, что-то сверкнуло, словно предупреждая о скорой грозе.
До обеда нужно было закончить со всеми домашними делами. Хенджин перечислил их про себя, как заученную молитву: «Уборка, ужин, подрезать цветы». Он всегда составлял себе мысленный список – аккуратный, последовательный, без лишних пунктов. Беспорядок в голове раздражал его почти также, как пыль на полках и криво повешенная картина.
Парень направился к колодцу, волоча за собой старое железное ведро. Оно гремело металлическим звоном, неприлично нарушая тишину утреннего покоя.
Колодезный сруб, почерневший от времени, но всё ещё крепкий, стоял в тени старой сливы. Хенджин наклонился, цепляя ведро за ржавый крюк.
— Раз-два… — прошептал он, и веревка со скрипом поползла вниз.
Вода в колодце была ледяной даже в самый жаркий день. Когда ведро с плеском нырнуло в глубину, на поверхность вырвались пузырьки воздуха — будто кто-то вздохнул под толстым слоем воды. Хенджин потянул веревку на себя, чувствуя, как тяжелеет ведро. Капли, сорвавшиеся с его краев, оставляли на земле темные пятна, похожие на следы чьих-то невидимых шагов.
Вода в ведре была черной, как чернила, и такой же непрозрачной. Его лицо в ней расплывалось, искажалось, будто кто-то невидимый водил пальцами по поверхности, стирая его черты. По спине пробежал холодок.
Внезапно в темной глубине что-то шевельнулось.
Хенджин резко одернул руку и ведро, сорвавшись, полетело обратно в колодец, поднимая фонтаны брызг.
– Просто тень. – вслух пробормотал Хенджин, вытирая мокрое ладони о фартук, – Просто показалось.
Он глубоко вдохнул, заставив себя успокоиться. Солнце. Жара. Голова кружится.
– Да, все так и есть. – заключил он.
Наконец, набрав воду без происшествий, юноша вернулся в дом и приступил к уборке.
Хенджин обожал чистоту в доме. Он на несколько раз мыл полы, вытирал пыль, расставлял всё по местам — привычные движения, знакомый ритм. Его жилище наполнил запах чистоты и свежести.
Далее предстояло самое приятное - работа саду. Хенджин достал свои любимые позолоченные ножницы — массивные, с тонкими лезвиями, отполированными до зеркального блеска. Они всегда выглядели как новые — каждое воскресное утро юноша точил их с особым усердием, он считал, что лезвия должны скользить, как по маслу, без малейшего сопротивления.
Розы на заднем дворе цвели слишком буйно и своевольно. Их алые головки клонились в разные стороны, лепестки распахивались так широко, что казалось, будто специально утраивали легкий бунт, словно издеваясь. Это был беспорядок. Красивый, но недопустимый.
Хенджин подошёл к первому кусту, аккуратно приподнял ветку и щёлкнул ножницами. Тонкий стебель рассекся с едва слышным хрустом.
— Вот так, — пробормотал он, откладывая побег в сторону.
Он работал методично, без спешки, срезая всё, что выбивалось из идеальной формы. Иногда его пальцы касались шипов — острых, коварных, — но он не отдергивал руку. Легкая боль отрезвляла и помогала сосредоточиться.
Последней была самая непослушная роза — та, что тянулась к солнцу выше других. Хенджин нахмурился.
— Нельзя так, — тихо сказал он.
Ножницы блеснули на солнце. Раздался особенно громкий и резкий щелчок. Звук был таким отчётливым, что на мгновение даже птицы замолчали. Головка розы покатилась по земле, оставляя за собой алый след из оборванных лепестков — будто крошечные капли крови, растянутые по траве.
Хенджин выпрямился, любуясь своей работой. Теперь всё было идеально.
— Хенджииииин! – раздался визгливый вопль где-то со стороны калитки. Парень повернул голову и увидел толпу соседских мальчишек, несущихся к нему, как стайка воробьёв. Их лица раскраснелись от бега, глаза блестели, а рубашки, незаправленные в штаны, болтались.
— Привет, непоседы,– Хенджин убрал ножницы за спину и улыбнулся, но пальцы непроизвольно сжали рукоять чуть крепче. – Вы чего такие взбудораженные?
Мальчишки окружили его, запыхавшиеся, перебивая друг друга. Самый младшенький – Джисон, с милыми круглыми щеками, на которых еще не сошла детская припухлость, протянул спичечный коробок, зажатый в потных ладошках.
— Смотри,– он захлопал глазами, – мы нашли такууууую большую гусеницу! Давай поселим ее у тебя в саду и она станет самой прекрасной бабочкой!
Коробок дрожал в его руках. Он был тёплым и липким от детских ладоней. Хенджин медленно присел на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и приоткрыл крышку.
Внутри, на травинке, извивалась толстая гусеница — ярко-зелёная, с чёрными точками по бокам, словно кто-то аккуратно поставил чернильные печати вдоль её тела. Она шевелилась лениво, будто ее только что разбудили.
— Она же съест все его розы, – засмеялся один из мальчишек, толкая соседа локтем.
— Нет! – Джисон надул щёки, и его нос сморщился, – Она будет есть… э-э-э… сорняки!
Хенджин прикрыл коробок и погладил мальчика по голове, ощущая под пальцами мягкие, солёные от пота волосы.
— Хорошая мысль, Джисон, — сказал он. — Но знаешь, что? Все насекомые – гусеницы, бабочки, жуки – любят свободу. Давай отпустим её в лес, там ей будет лучше.
Мальчишки зашумели в протесте, но он уже встал и мягко направил их к калитке, одной рукой крепко сжимая коробок и держа его подальше от себя.
– Идите к ручью, там много листьев. Она точно будет счастлива. Джисон, – напоследок позвал он, – зайди потом вечером ко мне, я обещал передать твоей маме сушенные травы.
Когда дети, споря и толкаясь, скрылись за поворотом, Хенджин вздохнул. Его взгляд упал на спичечный коробок, по итогу так и оставшийся в его руке.
Он открыл его снова.
Гусеница была мертва. Раздавлена. Её тело, ещё недавно такое живое и гибкое, теперь представляло собой лишь зелёную массу, размазанную по дну коробка.
Видимо, кто-то из детей слишком крепко сжал коробок в возбуждении.
Хенджин нахмурился, аккуратно стряхнул тельце в траву, затем направился вымыть руки.
Парень зашёл в дом, кран взвизгнул, хлынула вода.
Первый раз — тёплая, с мылом, пахнущим лавандой. Он тер ладони, пока кожа не зарозовела.
Нормально. Всё нормально.
Но когда Хенджин вытер руки, то почувствовал, что кончики пальцев всё ещё покалывали.
Второй раз — вода уже горячая. Он вымыл их снова, тщательно, уделяя внимание каждой складочке, каждому ногтю.
Хенджин вытер ладони дважды — сначала привычным жестом, потом резким, будто стряхивая невидимые крошки. Пальцы сами собой снова потянулись к крану, но он остановил их, сжав в кулак.
— Глупости, — твёрдо сказал вслух.
На дне раковины лежала травинка — та самая, из коробка. Она прилипла к мокрому металлу, неестественно яркая на фоне белой эмали.
Когда Хенджин вернулся в сад, то ножницы в его руке щёлкали громче обычного. Каждый щелчок отдавался в тишине слишком звонко, будто сад прислушивался. Он сжал рукоять — металл впился в ладонь, оставляя красные полосы.
— Совсем расстроился из-за какой-то гусеницы, — покачал головой, но голос прозвучал неестественно высоко, почти срываясь.
Он резко поднялся и, намеренно громко топая, направился к сараю. Шаги эхом разносились по двору — слишком резкие и чёткие, будто он не просто шёл, а вытаптывал что-то под ногами.
Сарай встретил его скрипом прогнивших досок. Воздух внутри стоял густой – пахло плесенью, ржавым железом и чем-то еще сладковато-гнилым. Свет проникал только через трещины в стенах, рисуя на полу полосатые тени.
На стенах висели тяжелые цепи, с выщербленными звеньями, будто их долго волочили по камням. Когда-то они служили для привязи строптивых коз и коров– дед Хенджина использовал их, когда выводил животных на продажу в город. Самые упрямые грызли звенья зубами, оставляя мелкие зазубрины, похожие на следы от человеческих пальцев. После смерти старика цепи и прочие ненужные инструменты сбросили в сарай, где они пролежали десять лет, постепенно покрываясь ржавчиной и паутиной.
На полках стояли банки с мутными жидкостями, напоминающими керосин или масло. В углу беспорядочно валялись крюки и веревки для подвешивания туш скота. Посередине было пустое и свободное пространство, будто кто-то специально расчистил его для будущего хлама.