Глава 5. С чистого листа (1/2)

I stand upon my desk to remind myself that we must constantly look at things in a different way.

«Dead Poets Society»<span class="footnote" id="fn_35199227_0"></span>

Когда Гермиона, заметно прихрамывая, вернулась в палатку, Гарри видел свой третий сон. То ли по-прежнему действовало выпитое им накануне зелье, то ли попросту было слишком рано.

Впрочем, на этот раз ей было абсолютно плевать, по какой причине он так надежно спрятался от всего мира в своем укрытии из подушек и одеял.

Главное, он спал. Разговор еще и с ним она сейчас вряд ли выдержала бы.

Стараясь не шуметь, она проскользнула в ванную, где, наложив на дверь заглушку, взмахом палочки убрала с одежды грязь и починила порванный свитер. А затем забралась в душ и просидела там, забившись в угол и прижав колени к груди, незнамо сколько. То ли пять минут, то ли пятьдесят.

Чувство времени покинуло ее не попрощавшись. Да и не только оно. Все ушло, оставив внутри полнейшую путаницу.

И лишь когда очертания крошечной комнаты начали теряться за плотной завесой пара, а подушечки пальцев сморщились изюмом, Гермиона выключила воду. Насухо, докрасна вытерлась жестким от очищающих чар полотенцем и смазала царапины на лице с руками настойкой растопырника, а ноющую щиколотку — бальзамом от ушибов. И отрешенно следя за тем, как алые полосы исчезают с ее бледной кожи, медленно подняла глаза к зеркалу.

Напрочь мутному.

Провела ладонью по глади стекла. Смахнула с него пелену, что тяжелыми, налитыми каплями росы побежала вниз.

И встретилась со своим отражением.

Оно и раньше казалось ей чужим. Незнакомым. Потому что последние месяцы изменили ее слишком сильно. Потому что война успела оставить на ней свой отпечаток.

Потому что она выросла.

Но теперь дело было в ином. Рассматривая раскрасневшееся от горячей воды лицо, припухшие от слез веки, она не замечала ни пустоты на дне собственных зрачков, ни болезненной худобы. Ни потухшего взгляда или блеклых, спутанных волос.

Облокотившись ладонями о раковину, Гермиона нырнула глубже. Пытаясь понять, где свернула не туда.

Или когда.

Когда стала одной из тех, кто судит о людях свысока. Кто считает себя лучше других. Кто не видит дальше своего носа.

Бесспорно, у нее были основания Снейпу не доверять.

Но и причин верить ему было достаточно.

Окончательный выбор оставался за ней, и она его сделала. Надо полагать, поспешно. И абсолютно неверно.

Но почему?

Отражение криво, невесело ухмыльнулось.

Ты прекрасно знаешь почему, Грейнджер.

И она стыдливо опустила глаза. Потому как действительно знала.

Дело было вовсе не в убийстве Дамблдора или случайном ранении Джорджа. Даже не в том злом, грубом, а иногда и жестоком, сказанном Снейпом ранее, в школе, или здесь, в Пеннинских горах.

Началось все намного раньше.

Наверное, сразу после распределения по факультетам. Когда Перси невзначай поведал им, детям, что хмурый и нелюдимый преподаватель зельеварения тяготеет далеко не к своему предмету, а к темным искусствам. Или на первом уроке в подземельях, где тот снял с Гриффиндора баллы за какую-то мелочь. А может, когда он обозвал плачущего навзрыд Невилла идиотом.

Гарри, как и Рону, этого было более чем достаточно. Но не ей.

Так Гермиона думала.

Да, именно так.

Ведь именно она всегда поправляла своих мальчиков, что упрямо отказывались называть его профессором. Неустанно спорила, стоило им вновь начать подозревать Снейпа в чем-то плохом, злом, происходящем в стенах замка или даже за их пределами. Настаивала, что раз ему доверяет Дамблдор, то должны и они.

Но доверяла ли ему сама?

Или просто вела себя так, как положено? Как правильно? Так, как ведут себя хорошие девочки, что надеются через несколько лет стать старостой?

Ответ на этот вопрос тоже был ей известен.

Возможно, причины их с друзьями неприязни к Снейпу и разнились, но итог был один.

Слухи, грубости, ненависть к Гарри и остальным гриффиндорцам или же упорное нежелание признавать в ней, Гермионе, нечто особенное. То, за что так хвалили ее другие.

«Вы видите лишь то, что хотите видеть».

Снейп спас Гарри от Квиррелла еще на первом. Закрыл их собой от Люпина на третьем и увел от допросов Амбридж на пятом.

Но зачем замечать это, правда? Зачем различать светлое там, где непроглядно черно? Ведь они вновь лишились баллов из-за очередного расплавленного Невиллом котла, а она снова не получила свое несомненно заслуженное «Превосходно».

«Гадкая летучая мышь».

Вот кем он был для них. Для Гарри, Рона.

И для нее тоже.

Но ведь и на этом не все.

Сжав белый фаянсовый край до боли в костяшках, Гермиона рвано выдохнула. Понимая, как много было их вокруг. Тошнотворно белых. Правильных и хороших.

Родители Гарри. Сириус. Люпин.

Все они знали. Не могли не знать.

О детстве. Об отце. О дружбе с Лили. Об их ссоре.

Но молчали.

Нервно дернув головой, Гермиона брезгливо поморщилась. Она опять врала себе. Изворачивалась. Искала оправдания.

Да, они молчали. Но кое-что было известно ей и так.

После смерти Сириуса Гарри рассказал ей о том воспоминании. Воспоминании, что Снейп надежно прятал во время их уроков. Которое нашел, засунув нос в наполненный чужими тайнами Омут. Рассказал не сразу, лишь спустя недели. Но рассказал.

Оно ужасно его тяготило. Мучило. Оно не вписывалось в то, что говорили ему об отце другие. В ту картину, что он выстроил в своем разуме за пять долгих лет.

Оно было жестоким.

И Джеймс в нем был жестоким. Как и Сириус. А Римус был трусом.

Один Хвост был тем, кем являлся, наверное, всегда.

Гарри в него верить не хотел. Не мог. Он не принимал, что тот, кто был для него примером, кто был добрым, веселым и понимающим, на деле увлекался не только квиддичем, но и издевками над теми, кто слабее. Просто так. Забавы ради.

Так же, как Дадли и его дружки. Или ненавистный им Малфой.

Гермиона верить не хотела тоже. Она не хуже Гарри знала, каково это, быть предметом чужих насмешек.

И тогда они решили не верить вдвоем. Решили, что на все есть причины, им неизвестные. И что один плохой поступок не делает плохим человека, его совершившего.

Отражение вновь скривилось. И она вновь прекрасно понимала почему.

Ведь в случае Снейпа никакие плохие, действительно плохие поступки им не потребовались. Более того, их не переубедили хорошие.

Это ли не двойная мораль?

Развернувшись к зеркалу спиной, Гермиона запрокинула назад голову и устало прикрыла веки.

Разочаровываться в близких было тяжело. Разочарование в самой себе было худшим из чувств.

За одну неполную ночь мир ее перекатился кверху дном. Разнес на щепки все крепкие, нерушимые представления о добре и зле. О свете и тьме. И о людях тоже.

И дело было вовсе не в Снейпе. Точнее, не в нем одном.

От слов Дамблдора, человека, который казался ей воплощением мудрости, чести и достоинства, всех тех качеств, которыми так кичился ее гордый и смелый факультет, до сих пор было дурно. Желудок, что подскочил к горлу еще на обдуваемом ледяными ветрами холме, по-прежнему сжимался, норовя выплеснуть свое содержимое прямо на пол.

Когда он догадался, что Гарри крестраж? Когда понял, что единственному сыну Поттеров предстоит умереть? Сколько лет делал вид, что заботится о нем, прекрасно понимая, что тот не доживет и до двадцати?

Гермиону ощутимо передернуло.

А вдоль позвонков скользнул противный холодок.

Гарри был не тем, кто сознательно пожертвовал своей жизнью.

«Все что угодно».

Три слова, и Снейп остается на привязи, подобно цепному псу. Делает, что велят. Охраняет того, кого искренне ненавидит. Возвращается к Волдеморту по чужой указке.

Убивает, если попросят.

Да, все это вынужденные жертвы.

Да, все это необходимо для победы в войне.

Да, действительно необходимо. Иначе у них не осталось бы ни единого шанса.

Но почему тогда на душе так невыносимо гадко?

Выудив из заднего кармана джинсов галлеон, Гермиона крепко сжала его в ладони, безуспешно пытаясь согреть холодный металл своим теплом. Она прекрасно понимала, что словами ничего не изменит. Не исправит. Не спасет. Тем более словами, что могли уместиться на ребре золотой монетки.

Но сделать хоть что-то, попробовать, была обязана. И неуверенно поднеся к галеону конец палочки, шепнула:

— Мне очень жаль.

Ее никому не нужное, бессмысленное извинение одиноко повисло в воздухе. Оно было не в состоянии забрать сказанное ею назад. Склеить разбитую вазу. И легче от него тоже не стало, скорее даже наоборот.

Только сейчас ей подумалось, что, увидев сообщение, Снейп может свою монету попросту выбросить. Уничтожить.

А ведь она была единственным способом с ним связаться.

Между лопатками пробежали мурашки. Но и с ними она ничего не могла сделать. Безуспешно глуша растущий внутри страх перед наступившим уже завтра, Гермиона спрятала галлеон обратно в карман и, больше не смотря на себя в зеркало, отправилась в гостиную.

***

Следующие три дня пролетели как в тумане. Так, наверное, ощущается происходящее, когда тебя сперва оглушили, а затем из вредности не сняли чары. Благородно решив позволить им угаснуть самостоятельно. И они продолжали шуметь в голове осиным роем, вспыхивать мигренью над правой бровью. Неустанно давить на виски.

Как и советовал Снейп, Гермиона добавляла несколько капель успокаивающего зелья в утренний чай Гарри. Впрочем, пока безрезультатно. Да, он больше не грубил, не кричал, не взрывался. Они не ссорились. Но и напряжение между ними не исчезло.

Гарри ее будто не замечал, а она, мыслями блуждая где-то далеко, то в своих, то в чужих воспоминаниях, больше не пыталась с ним заговорить.

Так и жили.

Кошмары, что, казалось, намеревались оставить ее в покое, вернулись с новой силой. Стали мрачнее, разнообразнее, больнее. И каждый раз, опуская веки, Гермиона не знала, что принесет в укрытой траурным платком корзинке сегодняшняя ночь.

Иногда ей снился Рон. Его голубые, но совсем пустые, словно высеченные изо льда глаза. Холодные, слишком холодные руки, и взъерошенные волосы, что так сильно отросли за недели разлуки.

Другими днями ей виделась душа Гарри. Но не яркая, золотая и теплая, как под чарами, а еле-еле мерцающая. Усталая. Почти погасшая. Насквозь пронизанная черными как ночь венами-щупальцами крестражей.

Но и на этом, конечно же, не все. Это было только начало.

Когда смотреть не оставалось больше сил, и Гермиона плотно, до боли, до звезд под веками жмурилась, надеясь избавиться от того, с чем встречаться не хотела ни наяву, ни во сне, она слышала звуки. Звуки, что останутся в ее памяти, вероятно, навсегда.

Звонкий хлопок пощечины. Тихий женский плач. Хруст сломанных костей.

Каждую ночь ей являлся очередной кошмар, и каждое утро, задолго до рассвета, она просыпалась в холодном поту. Тяжело дыша, под громкий стук загнанного в ловушку страхов сердца.

На третьи сутки после ухода Снейпа, вновь очнувшись под сырым насквозь одеялом, она схватилась за шкатулку с зельями. Готовая выпить что угодно, лишь бы прогнать тени из собственного разума.

Успокаивающее или Сон без сновидений.

Да хоть яд.

Но найдя уже было нужный флакон, помедлила. И вернула его обратно на место. При свете палочки сама мысль о том, чтобы избавиться от своих призраков подобным образом, ощущалась неправильной.

Нечестной.

И Гермиона поняла, что в какой-то степени даже испытывает болезненное удовлетворение от этих мучений. Они были ее наказанием. Заслуженным наказанием.

Они напоминали ей, что она по-прежнему человек из плоти и крови.

Коробочка с зельями отправилась обратно в сумку. А сама Гермиона — в кровать, где ей предстояло очнуться менее чем через час. Чтобы потом, высушив сбитую от очередного кошмара постель, натянув теплый свитер и замотавшись в шарф, навестить Рона. Едва стряхнув с себя плотную паутину кошмаров, она приходила к нему на рассвете. Когда прошлогодняя трава еще переливалась тонкой коркой ночного инея. Приносила ему новые цветы. Неизменно желто-оранжевые. А затем проверяла и обновляла защитные заклинания.

Гарри никогда к ней не присоединялся.

Это было ее время наедине с собой. Со своими мыслями.

А когда солнце поднималось в зенит, губы начинали синеть, а руки мелко трястись от холода, нехотя возвращалась в палатку. Там запиралась в ванной и, включив душ, забивалась в свой уголок. Смывая липкость ночи и усталость первой половины дня, Гермиона разрешала себе маленький самообман. Если слезы успевали смешаться с первыми струями воды, а всхлипы заглушались их шумом, то ничего и не было.

Она не плакала. Ей просто показалось.

Так она и сидела, пока комнату не заволакивало плотным облаком пара. После, не глядя в зеркало, сушила волосы и возвращалась в гостиную, где молча садилась за книги. Чтение оставалось, наверное, единственным занятием, которое по-прежнему поглощало ее с головой. Помогало забыться. Отодвигало на задний план воспоминания.

И свои, и чужие.

Прячась за учебниками, сборниками и романами, Гермиона словно оказывалась в своем крошечном мирке. Там не было войны. Друзья ее были живы, а родители помнили, что у них есть дочь. В этом мире Альбус Дамблдор был добрым и понимающим волшебником, что угощал детей сладостями, а единственной ее проблемой был выбор подходящего платья для свидания с Роном.

В этом мире она не ошибалась в людях.

В этом мире она слушала советы, что давали ей старшие.

В этом мире она не отталкивала тех, кто спас ей жизнь.

За книгами Гермиона чувствовала себя спокойно. Они были ее тихой гаванью.

Первым был прочитан и перечитан сборник Барда Бидля, однако ничего нового она в нем не обнаружила. То, что Дамблдор таким образом надеялся поведать им о Дарах Смерти, было очевидно. Но где искать те самые камень, палочку да мантию, яснее не стало.

Как не стало и понятнее, чем именно Дары могли помочь им в борьбе с Волдемортом.

Не найдя ответов на свои вопросы, даже будто бы запутавшись еще сильнее, Гермиона решила хотя бы попытаться навести порядок в своей голове. А заодно и перебрать содержимое расшитой бисером сумочки.

За работой рук ум ее всегда трудился не хуже.

Так она наткнулась в итоге на книги, что позаимствовала из библиотеки Блэков. Они, как и многое другое имущество дома на площади Гриммо, темную магию стороной не обходили. Наоборот, описывали ее в мельчайших подробностях, с интересом, уважением, а зачастую и вовсе с нескрываемым обожанием.

Минувшей осенью она отобрала их с разрешения Гарри. Решив, что врага, как и его оружие, стоит знать в лицо. Догадываясь, что столкнись они с чем-то воистину темным, сильным, злым, школьные учебники вряд ли им помогут.

И сейчас, поглаживая большим пальцем корешок одного из старинных фолиантов, Гермиона внезапно поняла, что встреча эта состоялась. Пусть пока и не наяву, а лишь в душе ее лучшего друга.

Перебирая желтоватые от времени страницы, она думала о том, насколько мало известно ей о влиянии крестражей на людские души. О том, на что они способны, прячась в чужом теле. И о том, что Снейп теперь уже вряд ли что-либо ей расскажет.

Тем вечером, надеясь занять наконец себя делом, полезным делом, она взялась за первый попавшийся под руку том.

Кошмары. Рон. Душ. Книги.

Чертов день сурка.

На четвертое утро после неудачного урока окклюменции, Гермиона, сидя на полу ванной комнаты, отрешенно вертела в пальцах золотую монету.

Все отправленные ею сообщения остались без ответа, что, впрочем, было неудивительно. Но тишина эта ее тревожила.

Она как раз думала, стоит ли написать Снейпу снова, возможно, опять извиниться или даже попросить о встрече, когда по дверному косяку неожиданно громко постучали. Вздрогнув, она выронила галлеон, и тот, жалобно звякнув о плитку, проворно укатился под раковину.

— Гермиона, ты здесь?

Ойкнув, она подскочила на ноги, выудила монетку из-под сливной трубы и, спрятав ее в карман джинсов, медленно открыла дверь.

— Привет, Гарри. — Гермиона выдавила из себя подобие улыбки. — Заходи, я почти все. Только руки помою.

— Да я не затем, — отмахнулся он. Помедлил. А потом, переступив с ноги на ногу, вдруг выпалил: — Хочешь чаю?

Чуть приоткрыв от удивления рот, Гермиона уставилась на него так, будто впервые увидела, чем заставила виновато потупиться. Они помолчали с минуту. Она озадаченно, он испуганно. Однако, когда Гарри, бормотнув себе под нос что-то неразборчивое, собрался было отвернуться и по-тихому сбежать, она, стряхнув наконец с себя оцепенение, мягко, боясь спугнуть, ответила:

— С удовольствием.

— Отлично!