Тишина длинною в месяц (1/2)

Первый вечер отсутствия Драко не был похож на беду.

Гермиона сидела у окна и смотрела на серое небо, где ветер слишком равнодушно разгонял тучи, будто над головами людей не рушился порядок мира. На подоконнике осталась чашка с холодным чаем. Она не помнила, когда сделала последний глоток, кажется, ещё до того, как он ушёл. Гермиона думала, что Малфой придёт к вечеру. Потом — что просто задержался. Он ведь умел быть осторожным. Всегда знал, когда нужно скрыться, когда затаиться. Но… не вот так.

В этот вечер она легла, не переодеваясь, будто дожидалась шума шагов за дверью. Не дождалась.

А утром стало пусто. Не просто тихо, а пусто.

Мэнор словно выдохся. Не было его шагов, не хлопала его дверь в комнату. Никто не спросил очередной дурацкий вопрос, никто не бросил колкости за завтраком.

Он не вернулся. И в доме — впервые — стало по-настоящему тревожно.

На третий день его отсутствия прорвался гнев Нарциссы. За приоткрытой дверью библиотеки нарастала буря.

— Ты позволил ему уйти! — голос Нарциссы звенел, точно разлетевшийся бокал. — Одному!

— Он сам настоял.

— Он — твой сын, Люциус. Не аврор. Не разведчик. Не наживка. Он не должен был идти туда один!

Прошла неделя.

Ожидание больше не звенело, оно грызло. Медленно, терпеливо, как вода точит камень. Гермиона всё чаще просыпалась от скрипа пола за дверью и не сразу понимала: это был сон или Драко вернулся. Однажды утром Гермиона не выдержала. Тихо, словно боясь потревожить воздух, она открыла дверь в его комнату.

В нос сразу ударил его запах. Лёгкий, ускользающий, что-то между мятой и древесной корой, с примесью чернил и старых страниц. Комната словно замерла во времени, сохранив дыхание того утра, когда он ушёл. На столе была раскрытая карта, исписанная мелким, сосредоточенным почерком. Заметки, стрелки, даты, следы попыток разобраться, догнать, перехитрить. На кресле лежала рубашка. Светло-серая, чуть мятая, с одним отогнутым манжетом, будто он снял её в спешке. Гермиона аккуратно коснулась ткани, а затем села в кресло и прижала эту рубашку к себе. Ткать из неё утешение не получалось, но находиться здесь было уже легче, словно так она была ближе. Хоть как-то. Хоть на миг.

В груди что-то болезненно сжималось. Тихо, упорно, будто сердце хотело выстучать наружу то, что нельзя было сказать: «Вернись. Пожалуйста.»

Прошло две недели.

В зале Малфой-Мэнора снова собрались участники Отряда Дамблдора. На этот раз среди них сидела Нарцисса с прямой спиной, поджатыми губами и ледяными взглядом.

— Он ушёл две недели назад, — произнесла она. Голос её прозвучал глухо, будто из-под земли. — И ничего. Ни единого знака от него.

Она хотела заплакать, но глаза её были сухими, потому что иногда бывает так, что даже слезы сдаются.

— Ну, — бросил Джордж, откидываясь на спинку кресла, — может, это и к лучшему. Если это сделал кто-то из бывших Пожирателей — ну… может, это карма. За Фреда.

Молли чуть вздрогнула. Все обернулись к ней, но не Джордж. Её голос прозвучал тише, чем у Джорджа и потому в десять раз страшнее:

— Ты потерял брата. Я — сына. Но ты не имеешь права говорить такое матери, которая боится, что её сын мёртв. — Молли взглянула на Нарциссу. Не со злостью, а с тем странным, зрелым пониманием, которое способно родиться только из боли. — Мы можем быть на разных сторонах. Но я знаю, что чувствует мать, когда не знает, жив ли её ребёнок.

Нарцисса не ответила, лишь кивнула, а в глазах на краткий миг проскользнула сдержанная, почти невидимая благодарность.

— Мы не наказываем детей за грехи родителей, — тихо добавила Молли. — Не должны. Даже если боль говорит иначе.

И только когда тишина снова затянулась, Гарри заговорил:

— Если бы он был мёртв, мы бы знали.

Он посмотрел прямо на Люциуса.

— Особенно ты. Крауч… он бы не молчал. Он бы захотел, чтобы ты узнал. Чтобы страдал.

Люциус стоял у камина, не произнеся ни слова. Лицо оставалось спокойным, почти отрешённым. Но Гермиона, сидевшая ближе других, заметила, как дрогнули его пальцы.

— Он жив, — глухо сказала Нарцисса.

Все обернулись.

— Я чувствую это.

Она не просила верить. Она просто знала.

И на мгновение никто не нашёл, что ответить. Потому что у всех в груди, даже у тех, кто не хотел признавать этого, зашевелилось то же самое: тревожное, зыбкое, как будто не всё ещё потеряно.

— Но мы не можем просто сидеть, — первой нарушила молчание Джинни. — Если он в беде, а мы тут обсуждаем, что делать… это неправильно. Он в Отряде. Мы не можем бросить своего.

— Но кто сказал, что он — «свой»? — парировал Джордж. — Сестра, доброе утро, напоминаю: Пожиратели убили Фреда. А теперь мы обсуждаем, как спасти бывшего Пожирателя!

— Джордж. — Глухо повторила Молли и тот закатил глаза.

— Мы не бросим его, — тихо сказал Гарри. — Но и не можем лезть, сломя голову. Если бы он был мёртв… Мы все бы это поняли.

— А если он не мёртв, а в плену? — подала голос Парвати. — Его могли заколдовать…

— Или использовать его как наживку, — добавил Ли Джордан. — Чтобы выманить нас. Гермиону. Люциуса.

— Поэтому и нужно идти, — сказала Анжелина, нахмурившись.

— Если у Драко что-то получилось… если он внедрился, как собирался… Тогда любой наш шаг может сорвать всё. Или его убить. — выдохнул Невилл.

Повисла тишина.

— Терри, — окликнула Луна неожиданно серьёзно. — У тебя ведь были какие-то слухи? Что ты говорил?

Терри Бут, до того молчавший, поднял глаза.

— Ходят разговоры у Тобиаса, что Крауч знает о существовании Отряда. Или догадывается. Если Драко жив, а он, скорее всего, жив… Любое необдуманное нападение поставит его под удар.

Гарри кивнул:

— Значит, мы не идём. Пока нет сигнала — не трогаем. Но готовимся.

Спустя несколько часов разговор выдохся, оставив после себя тишину. Кто-то откинулся на спинку стула, кто-то продолжал рассеянно смотреть в стол, кто-то делал вид, что изучает заметки. Но обсуждать было больше нечего.

Нарцисса вышла из-за стола одной из первых. Каждая мысль о Драко — о том, где он, что с ним могло случиться, жив ли он вообще — давила на грудь ледяной плитой.

Гермиона поднялась следом. Она не вернулась наверх — не туда вела её усталость. Пройдя мимо зала, где остальные только начинали вставать, она повернула к боковой двери, в сторону сада.

Гарри поднялся было со своего места, будто собрался пойти за ней, но кто-то положил ему руку на плечо. Это была Молли.

— Дай ей… просто немного времени, — мягко сказала она. — Иногда, Гарри, нужно подождать.

Рон колебался, смотрел ей вслед, стиснув зубы. В его взгляде сквозила тревога, но он остался, всё же надеясь, что Гермиона знает, что делает.

В саду было тихо. Кусты начинали терять летнюю пышность: листья на краях побурели, потемнели, кое-где уже опали, но кроны всё ещё держались, словно не решались сдаться осени. Гермиона направилась туда, где ей было спокойнее всего в этом доме — в оранжерею, которую когда-то, в первый раз, приняла за складское помещение. С того момента, как Драко ушёл, она изредка захаживала в нее и сидела часами.

Грейнджер толкнула дверь и та поддалась с лёгким скрипом. Влажный воздух, пахнущий листьями, древесной пылью и остаточным теплом стеклянных стен, мягко обволок лицо, словно невидимая вуаль. Грейнджер подошла к креслу, не спеша опустилась в него и выдохнула.

Всего пару недель назад, она сидела рядом с Люциусом, слушала, как он рассказывает о лунной каллидре и о том, как искал себя среди листвы. Тогда ей казалось, будто он ей впервые открывается. Его голос всё ещё звучал где-то в этих стенах — не буквально, конечно, но воздух будто хранил в себе эхо тех слов. Она тогда думала, что впервые видит его настолько настоящим.

Но сегодня мысли уносились к другому. К Драко.

Он ушёл и чем дольше не было вестей, тем сильнее в груди нарастало что-то острое, тревожное. Пустота, в которой слишком легко теряется надежда. Драко мог погибнуть и она даже не знает, где искать его. Всё, что сейчас у неё было — воспоминания. О том, как Драко на неё смотрел, задавал дурацкие вопросы, находился у неё в спальне...

Гермиона прикрыла глаза, вжалась глубже в кресло, будто желая спрятаться в его деревянной спинке и сама не заметила, как задремала. Она не спала, скорее, зависла между сном и явью, в полудрёме, где тревога уже не кусала остро, но всё ещё жила под кожей.

— Не ожидал тебя увидеть здесь.

Голос прорезал тишину и Гермиона вздрогнула. Дыхание сбилось.

— Прости, — тихо добавил Люциус. — Я не… видел, что ты спишь.

— Всё в порядке, — прошептала она, поднимая голову.

Малфой стоял чуть поодаль, уже в свободной белой рубашке, с распахнутым воротом, как в тот вечер.

— Я теперь тоже здесь нахожу покой. Ты ведь не против? — спросила Гермиона после паузы.

— Нет, — признался он. — Я рад, что это место стало и твоим камнем преткновения.

Люциус взмахнул палочкой и рядом появился второй стул. Он сел, чуть сбоку, не слишком близко.

— Ты веришь, что Драко жив? — спросила Гермиона почти шёпотом, как если бы громче — означало бы спугнуть надежду.

Люциус помедлил.

— Поттер прав. Если бы Драко был мёртв, то Крауч хотел бы нам это показать в его стиле: с шумом, с театром. А раз молчит… — Он выдохнул. — Значит, всё не так просто. Значит… У Драко всё получилось.

Гермиона кивнула и обхватила себя руками. Несколько мгновений они молчали, пока Грейнджер не заговорила.

— Знаешь, — вдруг сказала она. — Когда ты рядом… становится легче. Как будто можно выдохнуть.

Люциус чуть склонил голову. Он не ответил сразу, только взглядом задержался на её профиле.

— Странно, правда? — добавила она с лёгкой улыбкой, неуверенной, почти виноватой. — Когда-то мы были… совсем другими.

— Мы слишком хорошо узнали друг друга, чтобы быть такими, как раньше, — произнёс он тихо. И в этих словах была констатация того, что всё изменилось необратимо.

Они сидели рядом друг с другом среди разросшихся растений и тонких побегов, что свисали с потолка, словно мягкие нити. Воздух был густым, насыщенным запахом влажной земли, мяты и ещё чего-то сладковатого, цветочного — запаха, который почему-то теперь ассоциировался у Люциуса с Гермионой.

— Я, наверное, пойду, — сказала Гермиона, и её голос прозвучал неуверенно.

Она поднялась слишком резко и, сделав шаг в сторону, нога неожиданно встала в ложбинку между камней, скрытую зеленью. Щиколотка подвернулась, и она тихо вскрикнула, теряя равновесие.

Люциус мгновенно подался вперёд, словно тело само приняло решение за него. Он успел подхватить её, прежде чем она потеряла равновесие. Рука легла на талию, и пальцы невольно крепче сомкнулись, различая через тонкую ткань живое, тёплое дыхание тела. Другой рукой он осторожно удержал её под локоть, стараясь не причинить боль, хотя сердце колотилось так, будто это он оступился.

Гермиона вцепилась в него, не столько от боли, сколько от внезапности. Лицо её оказалось так близко, что он различал едва уловимый аромат кожи — цветочный, чистый, чуть терпкий, такой… неправильный для полночной тишины. Всё обрушилось на него сразу. Как удар. Как искушение. Грейнджер прижималась к нему, а он... смотрел. Не двигался. Только провёл взглядом от дрогнувших ресниц к напряжённой линии челюсти и ниже. Он почти почувствовал, как эти губы могли бы прикоснуться к его.

Но не позволил.

Люциус всё ещё крепко держал, как будто пытался защитить её не только от падения, но и от чего-то большего. От того, что могло бы случиться, если бы они осмелились шагнуть за грань.

— Осторожно, — сказал он хрипло, не отпуская сразу. — Здесь неровно.

— Я… уже заметила, — прошептала она, слегка выдыхая смущение.

Их дыхание сплелось в одном ритме, но Гермиона всё же сделала шаг назад. Он её отпустил. И всё закончилось, как будто ничего не было. Почти.

Гермиона смущённо поджала губы и шагнула к двери, аккуратно приоткрывая её и выскальзывая наружу.

А Люциус… Он так и продолжил стоять.

Люциус Малфой не из тех, кто осознаёт чувства слишком поздно. Он понял всё гораздо раньше — в тот миг, когда увидел, как Драко смотрит на Гермиону, тогда, ещё в Министерстве. Тогда и вспыхнула первая, едва ощутимая искра ревности.

Он создавал дистанцию. Сознательно. То отступал, то приближался. Но каждый шаг назад был равен тысяче шагов вперёд внутри. Он знал: стоит поддаться и всё, что он строил годами, начнёт рушиться. И он всё же поддался. Не сразу, но сейчас, стоя один среди зелени оранжереи, он вдруг понял: ловушка захлопнулась. И сплёл её он сам из собственных сомнений, сдержанности, и того мнимого контроля, которым так гордился.

Люциус слишком долго думал, что управляет ситуацией. Что держит всё в руках, как всегда. Что может позволить себе каплю чувства — не больше. Но чувства не бывают дозированными. Они как яд: достаточно капли, чтобы распалась защита.

Малфой провёл рукой по предплечью, там, где был скрыт под рубашкой ее браслет. И вдруг понял: он утонул. Он утонул в тишине, где билось её дыхание, в её присутствии, которое было слишком живым. В этом странном, непрошеном желании — не победить, не покорить… остаться.

Он утонул.

И впервые не захотел выплывать.

Прошло три недели.

Информация ни о Драко, ни о Крауче так и не поступала.

После случая в оранжерее Люциус снова стал исчезающим силуэтом. Каждый раз, когда Гермиона входила в комнату, он уже уходил. Будто знал. Будто чувствовал. Он вставал из-за стола, если слышал её шаги, заворачивал в другой коридор, иногда она ловила его мимолётный, сдержанный взгляд, но никакого ответа не было. Люциус был вежлив, внимателен. Но всё это ровно настолько, чтобы не дать ни шанса на приближение.

А она… Она начала задерживаться в столовой чуть дольше, чем нужно. Оставалась у книжных полок, когда слышала его шаги внизу. Но Гермиона начинала понимать: он снова строит стену.

Эта ночь выдалась тягучей. Гермиона бесшумно ступала по каменному полу босыми ногами, прижимая к груди чашку с заваренными травами. В последнее время её всё чаще тянуло в библиотеку ночью: то ли книги звали, то ли одиночество там казалось чуть менее тяжелым.

Грейнджер тихо приоткрыла дверь, вошла в библиотеку и сразу замерла. Люциус стоял у книжного шкафа, спиной к ней, с бокалом в руке, а на столе почти пустая бутылка. Плечи были немного опущены, будто он устал держать спину прямой. На нём была все такая же белая рубашка с открытым воротом, рукава немного подвёрнуты. Пальцы чуть сжимали стекло бокала, в котором плескалось остаточное тепло огневиски.

Гермиона вдруг почувствовала, что ей нужно уйти. Сейчас же. Но ноги не двигались. Она сама хотела встречи, хотела быть рядом с ним, а сейчас не знала, что делать.

— Я… — начала она, но голос прозвучал глупо. — Просто хотела взять книгу.

— Бери, — отозвался он негромко, всё ещё не поворачиваясь.

Она прошла к полке и свет камина выхватил её силуэт: на Гермионе была тонкая ночная сорочка цвета слоновой кости, почти невесомая, с кружевными вставками, спадавшими на ключицы. Сверху накинут длинный халат, не застёгнутый, только перехваченный на талии лентой.

— Ночь не задалась? — спросил он неожиданно хрипло. Голос был чуть ниже обычного, бархатистый, почти ласковый. — Третий раз встречаю тебя ночью. Мне нравится эта традиция.

— Вижу, у тебя тоже ночь не очень, — Гермиона кивнула на почти пустую бутылку.

— Иногда ночь — единственное время, когда можно позволить себе слабость.

Тогда он повернулся к ней и Грейнджер заметила: он был пьян. Не до беспамятства, но достаточно, чтобы лицо стало опасно открытым, будто в нём приподнялась завеса, под которой он прятался всё это время. Его взгляд скользнул по ней… и замер. Он посмотрел на Гермиону по-настоящему, от макушки до босых ступней, задержавшись на тонком шелке ночной сорочки, что едва касалась тела, на ленточке халата, завязанной наспех. Что-то в нём будто хрустнуло. Незаметно, но ощутимо. Он не был готов к такому зрелищу. Совсем не был.

А Гермиона не была готова к такому взгляду.

Она не ожидала, что это будет именно так. Взгляд Люциуса скользнул по ней, зацепился, потемнел. Он смотрел так, будто хотел её — не телом даже, а всем, что внутри. И в этот момент внизу живота у Гермионы что-то болезненно заныло. Протест? Желание? Инстинкт? Она не смогла бы сказать точно. Только охнула едва слышно, как от внутреннего толчка, оттого, как этот взгляд попал в самое мягкое, самое чувствительное место.

И, что хуже всего, ей понравилось.

Понравилось до оторопи, до смущения, до желания отвернуться и остаться одновременно. Она не думала, что Люциус Малфой способен смотреть так. Не на неё.

— Мне, наверное, стоит… — тихо, почти шёпотом, проговорила Гермиона.

— Остаться, — перебил Люциус так же тихо.

Она замерла.

Будто слово его было не просьбой, а заклинанием, вплетённым в воздух между ними. Он не приказывал. Он просил.

И от этой простоты, от этой уязвимости у неё внутри что-то сжалось — сначала где-то в груди, а потом опустилось ниже, под ложечку, туда, где всегда начинается дрожь. Он не прикасался. Не делал ни шага. Но его слова коснулись её сильнее, чем могли бы руки.

«Остаться».

Как будто он впервые за всё время не держал оборону. Как будто признал, что её присутствие нужно. Сейчас. Здесь. Ему.

Гермиона почувствовала, как пересохло в горле. В пальцах всё ещё стояла дрожь от недавнего взгляда, от того, как он смотрел на неё, будто хотел выучить каждую линию её тела, не касаясь. Она не ответила. Просто стояла, в тонком шелке и халате, с босыми ногами на холодном полу, а внутри было жарко. Больно. Бесстыдно сладко.

Она не была готова к такому Люциусу. Но ещё меньше была готова уйти.

— Зачем ты просишь остаться, если сам избегаешь меня?

— Я избегаю, потому что… — Люциус запнулся. — Потому что не знаю, как с тобой быть.

— Это как? — спросила она.

— Я привык управлять. Подчинять. Быть в позиции силы. А с тобой, — он бесстыдно протянул руку к локону Гермионы и завел за ухо. — Я теряю опору.

Грейнджер сделала шаг ближе.

— А я… не хочу, чтобы ты отдалялся, — сказала она.

Вот он, сдвиг. Небольшой, но необратимый. Как если бы в шахматной партии, что длилась слишком долго, кто-то впервые тронул ферзя и теперь уже нельзя было сделать вид, что это ошибка.

Люциус смотрел на неё. Долго. И в этом взгляде было всё: затаённое желание, горький страх, глухая злость на самого себя. И ещё нечто иное, то чувство, которое он избегал называть, боясь даже подумать вслух.

Люциус тоже хотел шагнуть вперёд. И в то же время отойти. Он знал одно: если не уйдёт сейчас, не оторвёт себя от неё — потеряет контроль окончательно.

— Гермиона… — её имя сорвалось с его губ почти беззвучно. Как молитва.

Она не ответила. Просто стояла, смотрела. Не отводила взгляд, как будто в её тишине было больше смелости, чем он мог вынести.

Люциус сжал кулаки, а потом, с усилием шагнул к ней и почти коснулся её. Почти. Всего один миг и всё бы изменилось. Он уже чувствовал тепло её дыхания, уже тянулся, чтобы вдохнуть запах кожи, коснуться губами виска, прошептать хоть что-нибудь… Но в этот самый момент небо за окном вспыхнуло.