Отряд Дамблдора (2/2)

Она взяла второй галлеон и зажала его в ладони. Спустя мгновение он почувствовал, как его монета слегка потеплела, а на ребре аккуратным, будто выгравированным шрифтом, проступили цифры:

«22.09, 19:30»

Он вскинул бровь.

— И всё это ты придумала в шестнадцать? — пробормотал он, не скрывая удивления. — Ты не только заучка…

— О да, — усмехнулась Гермиона, глядя на него с вызовом. — Я гениальная заучка.

Он искренне рассмеялся. И в этом смехе было что-то неожиданно светлое.

— Значит, через два дня? — уточнил он, поглаживая монету большим пальцем.

— Через два дня, — кивнула она. — Мы снова соберёмся.

Драко чуть сжал галлеон, будто тот был больше, чем просто металл.

— Ну и хорошо, — тихо сказал он. — Я хочу знать, чем это всё закончится.

Но, глядя на неё в полутьме, он вдруг понял: ему не столько важно, чем всё закончится, сколько с кем. Он замолчал. В огне треснуло полено, тени дрогнули на стенах. Гермиона не спешила нарушать эту тишину, она ощущала, как воздух между ними стал чуть плотнее, теплее. Всё чаще в Гермионе возникало странное ощущение, будто то, что между ними было раньше, уже умерло. А то, что зарождается сейчас, ещё не получило имени.

— Я не думал, что могу когда-нибудь… быть частью этого, — вдруг сказал Драко. Тихо, искренне, как будто слова вырвались прежде, чем он успел их осмыслить. — Отряд Дамблдора, борьба со злом, ты.

Гермиона посмотрела на него. В мягком свете камина его лицо казалось старше, взгляд —глубже. Он больше не был тем мальчиком с насмешкой на губах, в нём появилось что-то неуловимо серьезное и теплое.

— А я не думала, что когда-нибудь захочу, чтобы ты находился рядом со мной, — сказала она после паузы. Голос прозвучал тише, чем она хотела. — Но ты же здесь.

Драко приподнял голову, глядя на Гермиону чуть сбоку, уголки его губ дрогнули то ли от удивления, то ли от чего-то более тонкого.

— А ты хочешь, чтобы я находился рядом с тобой? — спросил он негромко, словно боялся спугнуть тот невесомый момент, что только что родился между ними.

Гермиона замерла. На долю секунды ей показалось, что она ослышалась. Или что он пошутил. Но, встретившись с его взглядом, таким прямым, серьёзным, без привычной колкости, поняла: он ждал ответа.

— Я… — начала она и вдруг ощутила, как к щекам приливает жар. Она быстро опустила взгляд, пряча глаза в кружке, будто чай мог защитить от собственной честности. — Это… Я не совсем это имела в виду.

Но даже она услышала, как неубедительно это прозвучало. Драко ничего не сказал, но ласково усмехнулся. Он снова отвёл взгляд, глядя куда-то в огонь камина и только пальцы его медленно крутили галлеон. А внутри него что-то дрогнуло, что-то мягкое, тёплое и неожиданно уязвимое. И это «но ты же здесь» прозвучало для него громче, чем любой поцелуй.

А Гермиона всё ещё чувствовала жар на лице. И, что самое странное, ей не хотелось, чтобы он уходил.

— Драко… — наконец сказала она, не глядя на него. Голос был мягким, почти извиняющимся, как будто это не просьба, а признание. — Уже поздно.

— Да, — отозвался он так же тихо. Неохотно.

Драко встал, не спеша, будто хотел оттянуть момент. Пальцы всё ещё сжимали галлеон, как будто он был якорем, который удерживал его здесь, рядом. Он коротко посмотрел на неё в последний раз, но с той самой теплотой, от которой у неё вновь запылали щёки.

— Спокойной ночи, Грейнджер.

— Спокойной ночи, Малфой.

Малфой вышел тихо. Дверь прикрылась негромко, и всё, что осталось — её тёплый взгляд, будто отпечаток на коже. Драко задержался в коридоре, опёрся о стену, вглядываясь в стену. В груди медленно разрасталось то, от чего хотелось одновременно смеяться и бояться.

Она сказала, что хочет, чтобы он был рядом. Она.

А Гермиона сидела, всё ещё не шелохнувшись, как будто боялась сдвинуться и разрушить зыбкую, почти магическую тишину, которая осталась после его ухода. Комната вдруг стала слишком большой и слишком тихой. И в этой тишине она впервые по-настоящему услышала собственное сердце.

«Но ты же здесь». Что это было? Признание? Оговорка? Слабость?

Она прижала ладони к раскрасневшимся щекам и закрыла глаза. Всё внутри неё пылало. Даже чай, который до этого согревал руки, теперь казался лишним, он остыл, не только физически, но и символически. А она… она не могла забыть его взгляд. Неуверенный, растерянный, но будто полный света. Как будто он видел в ней то, что она давно перестала замечать сама.

И всё было бы проще, если бы не Люциус.

Она вспоминала тот вечер в оранжерее — как пахла зелень, влажность, древесина, как приглушённо шептали лучи уходящего солнца сквозь листву. Люциус смотрел на неё не так, как Драко. В его взгляде было меньше растерянности и больше знания. Он видел её насквозь. Спокойно. Опасно. Будто держал шахматную фигуру и ждал, когда она сделает ход.

С ним не было ощущения контроля. С ним она чувствовала, как легко могла бы потерять себя.

А Драко… С ним было по-другому. До него хотелось дотронуться пальцами, как до пламени свечи: осторожно, зная, что обожжёшься, но всё равно тянуться. Он был ближе, чем она ожидала. Ближе, чем, может быть, следовало. И ей это нравилось. Нравилось ждать, когда он заглянет. Нравилось, как он слушал, как морщил лоб, как глядел в окно, будто искал в нём ответы.

И, быть может, она искала те же ответы в его глазах.

Гермиона подтянула колени к груди, завернулась больше в плед и долго смотрела в окно. Там, снаружи, дождь всё ещё стекал по стёклам, как по замутнённым мыслям. Медленно, неспешно, словно осень тоже не знала, чем всё закончится. И в этой серой, густой тишине она вдруг поняла — ей уже не всё равно.

Не всё равно, кто зайдёт в её комнату завтра.

Не всё равно, чьи шаги раздаются в коридоре.

Не всё равно, кто останется.

Этой ночью Гермионе не спалось.

Сон ускользал, как тень между пальцев. Она лежала, уставившись в темноту потолка, а мысли струились беспорядочным потоком, будто дождь, сбившийся с ритма. Они обвивали сознание кольцами, не давая отдышаться, такие беспокойные, тяжёлые.

Чертовы Малфои.

Они оба жили в этих стенах и теперь, кажется, в ней самой. Как два противоположных полюса, притягательных по-своему. Один — резкий, холодный, как гранёный лёд, в котором отражались чужие слабости. Другой — хрупкий, вспыльчивый, но живой, с теплом, которое она боялась потерять, не успев понять. И в этой сложной игре напряжённых пауз, осторожных прикосновений и недосказанных взглядов она начинала теряться. И терять себя.

Виски заныли, будто мысли давили изнутри. Мутная пульсация обвивала голову и вскоре всё сузилось до одного желания — унять этот гул, уйти из комнаты, вырваться хоть на мгновение из удушающей тишины, в которой слишком отчётливо звучало её сердце. Она накинула плед, босыми ногами ступила на прохладный пол и вышла в коридор. Тени вытягивались вдоль стен, шелест её шагов казался кощунственно громким. А внизу, в полумраке столовой, всё будто застыло: воздух тягучий, камин догорал, отбрасывая на стены золотисто-красные пятна. Но ее внимание привлек он. Люциус сидел у окна, как часть интерьера, тёмный, строгий, с бокалом в руке. Огонь отражался в его светлых волосах, в скуле, очерченной точным изгибом. Его взгляд нашёл её сразу, как будто он и ждал её появления.

— Опять Вы, мисс Грейнджер, — негромко произнёс Люциус и голос его был почти ленивым, но в глубине звучала нить внимания. — Уже второй раз и ночью. Превращается в привычку?

— У меня… болит голова, — тихо ответила она, севшим голосом. — Хотела просто воды.

Он не пошевелился. А она направилась к буфету, осторожно открыла дверцу и потянулась за стаканом. Верхняя полка слишком высоко. Её пальцы едва касались стеклянного края, плечо тянулось, болезненно откликаясь, и боль в виске снова ударила, вспышкой, точно всполох молнии.

— Позволь, — раздался за спиной низкий, сдержанный голос.

Она обернуться не успела, он уже был рядом. Тихо, как всегда. В его движениях не было ни спешки, ни звука, только безупречная выверенность, как у хищника, приблизившегося к добыче не с целью напасть, а просто… посмотреть, как она дышит. Люциус протянул руку над её плечом. Его пальцы скользнули по стеклу и он легко, почти небрежно, достал стакан, будто для него не существовало недостижимого.

Гермиона не шевелилась. Не могла.

Он стоял слишком близко. Между ними остался только воздух и даже он казался натянутым, готовым лопнуть от напряжения. Она слышала его дыхание, такое ровное, чуть замедленное. Чувствовала его запах: терпкий, глубокий, с оттенками влажной земли, растений и огневиски. Он был другим, насыщенным, как тьма, от которой не хочется убегать. Гермиона развернулась всем телом и теперь между ними не осталось ни угла, ни расстояния, а только тепло, идущие от груди к груди. Взгляд её сам поднялся к его лицу, к точному изгибу скулы, к линии челюсти. Его губы были чуть сжаты, взгляд сосредоточен. Как будто Малфой тоже что-то считывал с неё, изучал. И в этой близости не было случайности. Только напряжение: гулкое, тягучее, как вечерний воздух перед грозой.

Её пальцы непроизвольно сжались в плед, запах камина смешался с его запахом и в груди вспыхнуло ощущение тревожного ожидания. Сердце стучало, как будто могло выдать всё, что она старалась спрятать.

Он передал ей стакан. Её пальцы коснулись его пальцев — короткое прикосновение, но обоих словно прошибло током.

— Спасибо, — выдохнула она, почти шёпотом.

Он не ответил. Только смотрел.

Молча. Пристально. В его взгляде не было привычной сдержанности, только тёмное внимание, будто он вслушивался в неё, как в музыку, которую едва можно различить в шуме дождя.

— Так… У тебя болит голова? — Переспросил Люциус после паузы.

Она кивнула, не сразу, словно не поняла, что он говорит.

— От мыслей, — призналась Гермиона.

— Я могу приготовить отвар. Он помогает.

Гермиона изогнула бровь.

— Ты умеешь?

— Обижаешь, — бросил он, почти насмешливо.

Люциус сделал шаг назад, отстраняясь от неё, едва заметно, но достаточно, чтобы между ними просквозил холодок. Буквально. Гермиона почти физически ощутила, как тепло, исходившее от его тела, сменилось мимолётным, почти раздражающим холодным воздухом. Она негромко выдохнула, почти беззвучно, но в этом выдохе сквозило что-то похожее на разочарование.

А он… Он знал, что если останется рядом хоть на секунду дольше, если позволит себе ещё один взгляд на её приоткрытые губы, на глаза, ее шею — сдержаться не получится. Он прижмет ее к этому чёртовому буфету… Он не позволил себе закончить мысль. Сдержав этот внезапный, опасный порыв, Люциус заставил себя сделать шаг в сторону, почти резко.

— Садись, — сказал он. Голос Малфоя прозвучал хрипло, будто застрял где-то в горле, как сдержанное желание, не давшее прорваться наружу. — Сейчас будет готово.

Гермиона вздрогнула. Лёгкое, почти незаметное движение плеч. Этот голос… не просто задел. Он прошёлся по ней, как разряд — по позвоночнику, по коже, по венам. Отдался где-то глубже, ниже. Будто сердце пропустило удар, а в животе свело что-то тихое, горячее, неудобное в своей явности. Она украдкой посмотрела на Люциуса, как будто боялась, что он уловит в её взгляде то, чего она сама ещё не осмелилась признать. Молча опустившись на стул, Гермиона положила руки на колени, стараясь унять внезапно участившееся сердцебиение.

Шаги Люциуса были почти беззвучные, мягкие, уверенные. Гермиона наблюдала, как он вытаскивает небольшой фарфоровый заварник, отмеряет травы точно, аккуратно. Его движения были выверенными, будто в прошлом он уже не раз делал это, может быть, для себя. Или для Нарциссы.

Мысль кольнула неожиданно остро, как игла. Что-то тонкое дрогнуло внутри, неосознанное, неприятное в своей внезапности. Её пальцы сжались крепче на коленях.

— А для миссис Малфой ты тоже это делаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Люциус не сразу ответил. Поднял взгляд. Его глаза задержались на ней чуть дольше, чем нужно — изучающе, пронзительно. Он будто чувствовал, откуда и зачем возник этот вопрос. Но не стал касаться этого.

— Да, — сказал он наконец. Спокойно. Чуть глухо. — Когда-то.

Пауза повисла между ними, густая, как пар от заварника. Запахи наполнили комнату — тёплая мята, горьковатая кора, что-то травяное и терпкое, как дождь за окном.

— Почему когда-то? — спросила она тихо и в голосе снова прозвучала нота, которую она не успела припрятать. Она не допрашивала, всего лишь осторожно касалась его.

Люциус застыл. Рука его едва заметно напряглась, будто это прикосновение всё же коснулось чего-то больного.

— Потому что со временем даже чай становится горьким, — произнёс он медленно. — Особенно если держать его в заварнике слишком долго.

Сказал и замолчал, как будто что-то сказал слишком явно.

— Поэтому, мисс Грейнджер, вот Ваш отвар, — он развернулся, налил отвар в стакан, который Гермиона пыталась так отчаянно достать и поставил перед ней. — Мята, шлемник и немного ивовой коры. Не слишком приятно, но надёжно.

Гермиона взяла стакан обеими руками. Он был тёплым, приятно грел ладони и в этом тепле было что-то почти интимное.

— Ты часто так… спасаешь гостей от головной боли? — спросила она, не глядя на него, чтобы скрыть полуулыбку.

Люциус молчал несколько секунд. А потом ответил почти беззвучно, почти нехотя:

— Только тех, чья головная боль причиняет беспокойство.

Она подняла глаза. Их взгляды встретились. Застыли. Неотрывные, настороженные. Что-то шевельнулось в груди, как слишком рано проснувшееся чувство. Он не отвёл взгляд. И она тоже. Гермиона чувствовала, как дрожит воздух между ними — от жара, от напряжения, от того, чего никто из них не решался назвать.

— Может, стоит… — Она замялась, не зная, что именно хотела сказать. Сказать «уйти»? Или «остаться»? Слишком многое звучало одинаково глупо.

— Тебе стоит лечь, — произнёс он всё тем же хрипловатым, будто сдержанным голосом. — Отвар начнёт действовать через пару минут.

Гермиона кивнула, прижимая к себе стакан, как что-то уязвимо личное.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За… всё это.

Люциус не ответил сразу. Только после короткой паузы, в которой, казалось, он что-то взвешивал, произнёс:

— Не стоит благодарить за то, что мне было в удовольствие.

Он отвернулся первым. Медленно, спокойно, как будто сдерживал каждый шаг. Вышел за дверь, оставив за собой только лёгкий запах трав, вечернюю тишину и ощущение, будто в комнате кто-то всё ещё стоял. Гермиона сидела, не двигаясь. Отвар согревал изнутри, но настоящая дрожь шла не от него. Она чувствовала, как пересохшее горло перекатывает несказанные слова. Всё внутри неё звенело от напряжения, как туго натянутая струна.

И что это, черт возьми, было?

Она не знала. Не могла назвать. Только ощущала, как в ней что-то сдвинулось неуловимо, тихо, как вода в глубине сосуда, если чуть задеть его край. Мысли всё ещё плескались где-то между запахом мяты, тяжестью взгляда и хриплым голосом, который звучал в ушах даже спустя два дня.

Два дня.

Они растянулись, как тонкий лёд на поверхности пруда — хрупкие, звонкие, с каждым часом всё ближе к трещине. И всё это время ожидание. Слишком острое, слишком безмолвное. Погода, казалось, подхватила её внутреннее напряжение: дождь не прекращался с той самой ночи. Серое небо будто срослось с горизонтом, лишая даже тени надежды. Ветви деревьев с жёлтыми листьями скреблись в окна, словно напоминая, что снаружи по-прежнему опасно.

Сегодня же все должны были собраться снова. Отряд Дамблдора. Те, кто ещё остался. Те, кто не забыл.

Гермиона стояла в столовой, прислонившись к каменной колонне. За её спиной лениво, устало потрескивал огонь, разбрасывая отблески на стены, будто и он устал бороться с сыростью и холодом. Комната постепенно наполнялась приглушёнными и осторожными голосами, будто собравшиеся здесь боялись потревожить нечто большее, чем просто молчание. В течение часа они стекались по одному, по двое. Кто-то стягивал капюшон и сразу шёл к огню, кто-то молча осматривал знакомую комнату, как будто проверяя, осталась ли она прежней. Приветствий почти не было — только редкие кивки, едва слышные «привет», быстро поглощённые тишиной. Отряд Дамблдора вырос. Они стали взрослыми. И этот вечер был тому подтверждением.

Последним вошёл Дин Томас. Когда дверь за ним закрылась, стало ясно — все на месте. Больше никто не придёт. Когда все расселись за длинным дубовым столом, скрипнув стульями, и когда на столах, будто по чьей-то негласной команде появились чашки с чаем, тёплым, с паром, стелющимся над столешницей, как лёгкая вуаль, Гарри поднял взгляд.

— Итак… Какие новости?

Первым заговорил Дин. Его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сдерживаемая тяжесть.

— Бёртон Муллэн мёртв.

Комната замерла. Никто не двинулся, не вздохнул, только тихо стучал дождь по карнизу, будто подчеркивая сказанное.

— Я следил за его домом. Он был пуст. Ни света, ни движения, ни сов, ни посетителей. Я зашёл в лавку, о которой ты упоминал, Гарри, там его тоже не видели, — Дин выпрямился на стуле, скрестил руки на груди. — Тогда я решил поговорить с его соседом. Маггл. Он сказал, что чуть меньше месяца назад вечером видел, как трое в капюшонах вошли в квартиру Бёртона. Без стука, без разговоров. Через несколько минут всышки света и грохот. Сосед испугался, не пошёл внутрь, но вызвал полицию. Когда полиция вошла, Бёртон лежал на полу. Мёртв. Без крови, без следов борьбы. Магглы оформили это как сердечный приступ. Но я пробрался в дом, магия всё ещё витала в воздухе, хоть и глухо, как будто её тщательно пытались подавить. Но она там была. Его убили заклятием.

Артур Уизли медленно отставил чашку, вглядываясь в рисунок древесных колец на столешнице, как будто искал в них оправдание происходящему.

— Бёртон… он ведь был обычным, — выговорил он, поджав губы. — Скромный, всегда вежливый, всегда с бумагами под мышкой. Ни конфликтов, ни подозрений. Только выполнял приказы. Такой не должен был попасть в чью-то прицельную зону.

Никто не ответил. Потому что знали — как раз такие попадают первыми.

— Что у тебя? — наконец спросил Гарри, переводя взгляд на Симуса.

Симус откинулся на спинку стула и провёл ладонью по лицу, словно стирая осеннюю усталость.

— Я следил за Маркусом Трейвортом, — начал он. — Глава отдела международного магического сотрудничества, у него график расписан до секунды. После того момента, как он пропал на три дня, он вернулся будто бы другой. Усмешка на лице, портфель в руке, и всем заявляет, что был на «внезапном совещании с французами». Только вот — никаких таких совещаний не проводилось. Я проверил через Контактную Сеть с французским отделом — глухо. Там его не ждали и не видели. Он поменялся. Стал более замкнутым, напряжённым. Как будто всё время что-то взвешивает. Смотрит на людей иначе.

— Оборотное зелье? — подала голос Парвати. Её брови были слегка сведены, а пальцы сжали край рукава. — Может, это не он?

— Я тоже об этом подумал. Но я следил за ним весь день. Он не пил ничего. Ни глотка.

— Империус? — предположила Джинни.

— Возможно, — тихо произнесла Полумна и её голос прозвучал так, будто она говорила не с ними, а с самой собой. — Или… это то, о чём мы не знаем. То, что взято из этой книги.

Повисла пауза. Несколько человек переглянулись.

И тогда подал голос Люциус. Его тембр разрезал тишину, словно лезвие.

— Тогда дело дрянь.

— Ладно, давайте дальше, — выдохнул Гарри. — Терри?

— В архиве тихо и чисто. Словно кто-то специально вычищает следы. За последние две недели уволилось шестеро, но никаких заявлений я не нашёл. Причём все они работали в отделе магического правопорядка или рядом с ним. Бёртон, кстати, был одним из них. И вот что странно… На его место уже приняли нового. Без конкурсного отбора, без объявлений. Просто… приказом сверху. Имя на приказе — Тобиас Грингем.

Гарри нахмурился, а Невилл тихо переспросил:

— Кто?

Но Люциус уже поддался на стуле вперёд. Медленно, с лёгким прищуром, будто в памяти всплывало что-то неприятное.

— Тобиас Грингем… — протянул он. — Он не был Пожирателем. Но он всегда был рядом. Его держали в тени, потому что он был скрытным и исполнительным. Делал все тёмные дела. Тихий, незаметный. У них с Краучем были хорошие отношения.

— Отличные новости, — отозвался Гарри с едким сарказмом, откинувшись на спинку стула. — То есть официально Кингсли по-прежнему глава Министерства, а по факту… мы даже не знаем, в порядке ли он. А этот Грингем, судя по всему, исполняет приказы Крауча. Они медленно распространяются по Министерству.

Они ещё долго перебирали факты — кто с кем говорил, кто где исчезал, чьи имена всплывали в архивах. В комнате повисло ощущение, будто все пытаются на ощупь сложить мозаику, но половины кусочков попросту нет.

— Ещё трое уволились из Архива, — вставил Терри Бут, пролистывая свой потрёпанный блокнот. — Причём один — Клемент Грей, был очень хорош в заклинаниях защиты. Просто ушёл. Даже без письма. Сказали — выгорел.

— Никто просто так не уходит из Архива, — пробормотала Джинни, — особенно такие, как Грей.

— Может, испугался, — откликнулся Невилл. — Или понял, что за ним следят.

Гарри только покачал головой.

— Или наоборот — не испугался. Просто пошёл туда, где теплее.

Молчание. Тяжёлое, напряжённое. Лишь потрескивание камина и звон ложки в чашке у кого-то из Отряда.

И тут заговорила Флёр. Тихо, но чётко, так, что её голос сразу услышали:

— Нам нужен кто-то внутри. У Барти.

— Что, шпион? — отозвался Симус. — Ты предлагаешь… внедриться?

— А почему нет? — Парвати чуть подалась вперёд. — Мы сидим здесь, обсуждаем исчезновения, назначения, слухи. Пока он делает, мы сидим, это…

— …игра в отстающих, — вставил Ли Джордан и кивнул.

— Да вы с ума сошли, — отрезал Рон. — Кто вообще к нему подберётся? Барти не идиот. Он никого не подпустит.

— Но если кто-то сам предложит, — медленно проговорила Полумна, глядя в сторону, не на кого-то конкретно, — если он увидит выгоду… если поверит.

— Поверит… — повторил Дин с сомнением. — А кто у нас тут умеет врать так, чтобы Барти Крауч купился?

И тут в комнате будто что-то сдвинулось. Несколько взглядов одновременно повернулись в одну сторону. Все смотрели на Драко, который медленно усмехнулся и произнёс с непрошибаемым спокойствием:

— Никто не умеет врать лучше, чем Малфои. Я пойду в логово Крауча.