Тот кто стоит за плечом (1/2)

Головная боль, глупо и самоуверенно проигнорированная Кинном еще с утра, медленно пожирала мозг, перевоплощаясь в невыносимую мигрень. В такую невыносимую, что даже моргать — и то больно: сразу отдавалось пульсирующими волнами по всему периметру головы, не давая сосредоточиться на очень важной встрече с боссом испанской мафии. Понимать и переваривать информацию, льющуюся из переводчика непрекращающимся потоком, становилось с каждой минутой все сложнее.

Первый гвоздь. Второй. Третий. Кинн почти чувствовал их острия, вкручивающиеся в затылок, макушку и темечко, вызывая глухую боль и гудение внутри черепа. Затем над головой возвысился молоток. Резкий удар пришелся по каждому из гвоздей, основания моментально погрузились в голову по самые шляпки. Кинн, подвергнутый этой страшной пытке собственного разума, с трудом удерживал тело на месте, сжав изо всех сил подлокотник кресла. Перед глазами рассыпались искры, выплясывая цветными кругами и затемняя собой весь обзор.

— От виски твоя голова не пройдет, Кинн.

Поперек пульсаций до разума совершенно неожиданно добрался далекий и вместе с тем близкий, взволнованный голос Порша. Порша, находившегося в последнее время почти всегда рядом с ним. В его кабинете. В их спальне. На каждом из заданий. Прямо сейчас, за спиной в качестве телохранителя. И это было… очень и очень славно. Кинн впервые за последние годы ощущал себя человеком и все благодаря ему, этому несносному, непослушному и наглому засранцу.

Это-то Кинна, впрочем, и зацепило, если без лукавства. Его наглость. Непокорность. Уверенность в себе. Языки пламени в глазах. Возможно, этот человек на данный момент был единственным, на кого он действительно мог без сомнений положиться. Возможно, и… доверять?

— Ведешь себя как ребенок. А потом будешь скрывать боль в башке, только бы не оказалось, что я прав. Вот помяни мое слово.

Ох, и все же этот парень… Порш Киттисават. Чертов Феникс с горячей душой и полыхающим сердцем. Он так хорошо успел узнать все повадки Кинна за их недолгие отношения, что еще некоторое время назад это немного пугало. Кинн так давно в последний раз подпускал к себе кого-то настолько близко, что это все еще ощущалось слишком непривычно. Но до одури, до помутнения рассудка приятно.

— …именно поэтому, мы считаем объединение наших сил на данный момент лучшим решением из всех возможных, господин Кинн.

Через дикую головную боль-таки пробрался голос переводчика. Его босс, практически не говоривший на тайском, закончил свой монолог еще пару минут назад, чего Кинн, усердно потиравший висок в попытке облегчить собственные страдания, не заметил. Как и не услышал половины сказанного переводчиком, смиренно стоявшего у кресла начальника. Не то чтобы Кинн не знал испанского, отнюдь, владел им неплохо. Но господин Домиан, глава клана, все же настоял на переводчике, и Кинн посчитал это каким-то знаком свыше. Разбираться и вслушиваться в речь на чужом языке у него сейчас элементарно не находилось никаких сил.

Кинн поднял на них глаза и вгляделся в расплывчатые очертания, пытаясь за считанные секунды определить, хотя бы по последней фразе, чего от него вообще сейчас хотели. Явно какого-то согласия и одобрения, только вот в чем именно, Анакинн не имел ни малейшего понятия. Из головы разом вылетело вообще все, вплоть до общей повестки встречи.

Может, укрепление позиций? Или временное более тесное сотрудничество? Проведение общих крупных, выгодных для обеих сторон, сделок? Все вместе?

Боже. Кинну было пиздец как больно думать. Тем более о таких сложных и важных вещах, очень много значащих для бизнеса семьи, в которых он просто не имел права облажаться. Совершение ошибки — единственное, чего Кинн себе не позволял. Он был далеко не глуп, и предполагать, чем все это могло для него кончиться, не составляло большого труда. Остаться наедине с отцом в его кабинете и часами играть в шахматы — последнее, чем Кинну хотелось бы заниматься в своей жизни.

Все потому, что этим дело никогда не ограничивалось. Глупо полагать, что у отца Кинна внезапно появилось желание перекинуться пару-тройками безобидных партиек за непринужденной беседой и чашечкой кофе со своим сыном. О, нет. Корн всегда, иногда тактично, а иногда и достаточно жестко, практически не меняясь в лице, беспощадно полировал своему среднему сыну мозги. Час такой поучительной беседы давал ошеломительный и явно запланированный результат — Кинн чувствовал себя тем еще ничтожеством на протяжении нескольких дней. Его дорогой папа умел намекнуть ему об его никчемности и слабости без излишнего повышения тона и оскорблений. Ядовитый, напрочь отравляющий всех вокруг навык.

— Sr. Kinn, pasa algo? — Кинна вовремя отрезвил чужой испанский. Поднявшийся взгляд уловил глазами, как мужчина в деловом костюме, босс испанской мафии, пристально осматривал его. — No está satisfecho con nuestra oferta?

— Что-то не так, господин Кинн? — тут же затараторил переводчик на тайском, не смотря на Кинна напрямую, а как будто сквозь него. Наверняка боялся встретиться с ним глазами. — Вас не устраивает наше предложение?

— Ваше предложение вполне заманчивое, господин Домиан, — потирание виска совсем не помогало, и Кинн, оказавшийся беспомощным против жестокой мигрени, опустил руку на стол и постарался сесть прямее. Так хоть станет выглядеть солиднее и увереннее. Никто и не узнает, что на самом деле по ощущениям он висел где-то между миром живых и мертвых. — И я бы принял ваше предложение, не будь у меня за спиной консервативного отца. С ветеранами бизнеса договориться в этом вопросе труднее, сами должны понимать.

Более дружелюбный и открытый тон. Ответ деловой, но и непринужденный одновременно. Вуаля. Плечи испанского босса постепенно расслаблялись под натиском льющегося в уши перевода. Он все что-то кивал, не сводя внимательного, но спокойного взгляда с главы первой семьи.

— Lo entiendo. ¿Pero no está a cargo de todo el negocio familiar? Su futuro depende de vuestra voz, — с минутным затишьем в голове к Кинну вернулась концентрация. Уши внимательно вслушивались в каждое сказанное ему слово, а глаза внимательно следили за лицом оппонента; оно находилось в относительном спокойствии, что весьма подходило общему вкрадчивому задумчивому тону.

— Я понимаю. Но разве не вы отвечаете за весь семейный бизнес? Его будущее зависит от вашего голоса.

Смешно. Если бы Домиан знал всю их подноготную, подумал Кинн, то точно не спросил подобного. Технически, всем, может Кинн и управлял, но только это все же лишь технически. И да, фамильное кольцо — на его пальце, но у отца — куда большее влияние. Если он внезапно изъявит желание покомандовать всеми людьми поместья, те, опустив глаза, без промедления, словно болванчики, пойдут выполнять любые указания. Если попробовать, ну просто чисто теоретически представить ситуацию, где Кинн приказывает своим людям остановиться, а отец велит им обратное, просто потому что захотелось, исход окажется достаточно предсказуемым: голос Кинна, называемый всеми «властным» и «жестким» — лишь жалкий пустой звук.

В этом Кинн никогда не сомневался, ведь оно так и было. Один, самый нелепый отцовский приказ этим непоколебимым тоном, и от Кинна отвернутся все. Большая часть. Именно поэтому доверия к кому-либо из своих людей давно кануло в бездну, ведь так будет менее болезненно в подобном случае.

И нет, Кинн не был психом (наверное), просто всегда готовил себя к ножу в спину. О чем всем остальным знать не обязательно.

— Отвечаю я. Но решения данных вопросов требуют не только моего голоса, но и голоса представителя семьи с большим опытом, — не удержавшись, Кинн все-таки поводил шеей в разные стороны, стараясь хоть немного унять неприятные ощущения в теле. Лицо, по ощущениям, пылало. Не хороший это знак. — Как насчет того, чтобы перенести итоги нашей встречи на неделю? За это время вы сможете более ясно выстроить свою позицию, а я решу и обговорю этот вопрос с собственным отцом. От данного решения мы все останемся в плюсе.

Поскорее бы уже свалить отсюда, - стонало полумертвое сознание, заставлявшее Кинна на последнем издыхании держать руки при себе и не пытаться ими тереть виски. Не хватало еще для полного счастья отключиться здесь при всех.

Стена позади иностранных гостей начала расплываться, и Кинн с ужасом осознал, что собственные страхи были далеко не беспочвенны. И к вискам больше не притронешься, а этот жест хоть немного унимал ноющую черепную коробку.

— Господин Кинн, кажется, у вас следующая встреча ровно через пятнадцать минут, разве вам не надо заканчивать?

Внезапный ровный голос сзади растормошил, и Кинн на мгновение немного повернул голову в сторону звука. Это был Порш, невозможно спутать этот голос ни с каким другим. Порш, телохранитель, который, по правилам, только стоит и помалкивает, а не указывает на опоздание своему господину. Несмотря на и так пылающее лицо, Кинн будто почувствовал новую волну прилива горячей крови к щекам. Находись сзади не Порш, Кинн после встречи устроил бы наглому сосунку настоящую взбучку, а потом выгнал с позором при всех, чтоб не повадно было. Но ситуация обстояла другая. Сзади — человек, которому Кинн ничего не сможет предъявить по-настоящему.

— Закрой рот, Киттисават, — все-таки встрял ошарашенный, как и все в этом помещении, Биг, явно с самого первого дня точащий зуб на Порша. Кинну не требовалось много усилий для того, чтобы это заметить. В ядах подобного рода он отлично разбирался, как в вине сомелье. — В твои обязанности не входит уведомлять господина о его расписании.

— Прошу простить, господин Домиан, — Кинн практически перебил Бига, сразу же послушно замолкнувшего, стоило ему заговорить, голос звучал абсолютно ровно и спокойно, без тени злобы, а глаза для убедительности опустились на приподнятую от стола руку, вглядываясь в наручные часы. — Мой телохранитель иногда забывает свои прямые обязанности. Несмотря на превышение полномочий, он прав. За нашей с вами увлекательной беседой я совсем потерял счет времени. У меня назначена новая встреча и мне нужно к ней подготовиться. Предлагаю перенести наши обсуждения, как я и предлагал ранее, и все выводы сделать уже непосредственно на будущем итоговом собрании. Что скажете?

Кинн не помнил ни о какой встрече через пятнадцать минут. Он и не особо верил в ее существование и потому не понимал, зачем Порш все это устроил, но стоило отдать хитрецу должное — эта выходка буквально вытаскивала его, Кинна, как утопающего из воды. Отключиться прямо здесь, при всех, было бы величайшим позором, а Кинн к своему страху хорошо чувствовал, как он к этому близок.

Выслушав главу тайской мафии посредством переводчика, Домиан все-таки сдался и кивнул, чувствуя и через такой деловой спокойный тон тактичное выпроваживание. Может, оно и к лучшему: у них будет время обсудить все со своими людьми прежде, чем окончательно заключить договор.

— Bien, Sr. Kinn. Creo que puedo reservar un par de horas de mi agenda para nuestra próxima reunión.

— Хорошо, господин Кинн. Думаю, я смогу выделить пару часов из своего расписания для нашей следующей встречи.

Они встали и пожали друг другу руки. Кинн сам не понял, как не пошатнулся и стойко удержался при их прощании.

— Биг, Кен и Рой, проведите наших гостей к выходу. Остальные могут быть свободны, расходитесь по местам.

Троица послушно кивнула и двинулась следом за Домианом с его свитой, состоящей из переводчика и охраны. Остальные телохранители неспешно повалили следом. Кинн, следивший расфокусированным взглядом за безумно утомительной процессией, неожиданно почувствовал горячее дыхание на своем ухе и тихий недовольный тон:

— Если бы я, как вы сказали, «не превысил полномочия», господин Кинн, пришлось бы выносить ваше полуживое тело на глазах у всей этой шушеры. Так что не потрудитесь мне сказать потом спасибо.

И Кинна мгновенно осенило. Он повернулся к Поршу слишком резко, голова пошла кругом, отчего Анакинн пошатнулся. Благо все посторонние уже находились за пределами переговорного зала. Порш, с идеальной для телохранителя внимательностью, подхватил его под руку.

— Никакой встречи через пятнадцать минут?

Порш выждал еще несколько секунд, вслушиваясь в угасающие голоса за дверью, а затем повел этого крутого парня к двери, собираясь отвести в спальню. Хорошо хоть лифт находился относительно недалеко и шанс попасться кому-то ненужному на глаза был предельно мал.

— Никакой встречи через пятнадцать минут, даже если бы она реально была, — уже более серьезно и взволнованно сказал Порш, ощущая растущую в груди тревогу.

Висок Кинна, с которым он случайно соприкоснулся своим, ведя к лифту, оказался опасно горячим. Порш и не думал, что все настолько плохо и теперь укол страха дал ему понять: сейчас все шутки лучше оставить позади.

***

Порче, забота о котором считалась Поршем его собственной прямой обязанностью, болел редко, но, черт побери все эти болезни, метко. Он мог выглядеть, как обычно, наполненным невероятной подростковой энергией и энтузиазмом, горланить на весь дом любимые песни, совершенно не стесняясь проскальзывающей в некоторых нотках фальши, а уже на следующий день не находить сил элементарно встать с кровати, нуждаясь в постоянном уходе. Сильные головные боли, большая температура, ломка — симптомы, каждый раз сопровождающие бедолагу, стоило ему заболеть.

В такие, без преувеличения, тяжкие дни, Поршу приходилось брать больничные в баре, чтобы постоянно находиться рядом, так как рассчитывать им больше оказывалось не на кого. Чисто для вида у них был их дорогой дядя Ати, но Порш давно списал человека, появление в доме которого сулило скорыми неприятностями, со счетов. Да и вся недолгая, но красноречивая жизнь, давненько научила Порша надеяться только на себя и свои силы.

— Хиа… со мной правда все будет хорошо, — последовавший после сдавленного изнеможенного хрипа сухой кашель давал понять всю тяжесть ситуации, несмотря на попытки Че доказать обратное. Порш, словно совершенно не слушая его, пытался подоткнуть ему одеяло как можно плотнее, сидя на краю маленькой кровати. — Я обязательно позвоню, если будет плохо, честно, — продолжал свои жалкие попытки мальчик, волнуясь о своем старшем.

— Даже не пытайся выпроводить меня на работу, маленький негодник. Знаю я тебя: только за порог, а ты уже сидишь и мультики смотришь, — укутав Чея так, что оттого остались выглядывающими только глаза и нос, Порш ласково пригладил горячий потный лоб. — Я буду с тобой, пока тебе не станет лучше. Как насчет чая с мятой и вареньем? — Че отрицательно махнул головой, насколько ему позволяло теплое одеяло, на что брат только заразительно улыбнулся. — Отлично, значит мята и варенье.

Такие времена выдавались особенно тяжелыми. Порш никогда не жаловался и не показывал страха, не выдавал собственной паники от все никак не спадающей большой температуры Порче, но и скалой он никогда не был. Ему слишком рано пришлось повзрослеть, понять и принять ответственность за собственную маленькую семью, и это грязно наследило в и без того поломанной жизни. Нервы иногда сдавали, и Порш после особенно тяжелого дня, когда лекарства кончались, а бедный Че заходился сухим кашлем, громогласно звучащим в большом пустом доме, захлебывался душащей влагой. Обессиленно плакал, не издавая ни звука и прячась под одеялом на своей такой же маленькой кровати, чтобы уже с утра с улыбкой встретить брата за завтраком с напоминанием об утреннем приеме лекарств.

Которые кончались. И их обязательно нужно как-то достать. Неважно как. Хоть в новые долги лезь.

Эти трудности, эта грязь, эти бесконечные долги — все это не должно было ни в коем случае коснуться Порче. До последнего. Разбираться со всеми проблемами, как считал Порш, — это сугубо его обязанность. А о больших чаевых дорогих клиенток за секс на заднем дворе бара, о подпольный боях, где громогласно звучало ”Встречайте, на арену выходит наш чемпион «Феникс»” знать Че было совсем не обязательно. Порш делал все для того, чтобы младший брат не узнал обо всем этом вообще никогда.

Сейчас же переживать о Порче приходилось куда меньше. Младшенький вырос и во многом сам умел о себе позаботиться. Хотя и выбора тут им не дали. С новой работой Порша они почти не виделись, что уж говорить о совместном проживании, поэтому оставалось только надеяться на благоразумие младшенького. Выход из-под оберегающего и опекающего крыла мог повлиять на Че не так, как Киттисавату-старшему того хотелось.

— Отойдите от постели господина, пожалуйста, вы немного мешаетесь.

Голос молодой медсестрички привел Порша в чувства и заставил, пусть и с трудом, отшагнуть от края огромной кровати, больше не преграждая путь. Девушка явно чуть старше, вторая работница, уже возилась с капельницей, помещая туда нужный раствор. И хоть Порш сам знал, как заботиться о больном человеке, слишком хорошо знал, не доложить о плохом самочувствии главы клана он, к сожалению, просто не имел права. Об этом узнают в любом случае рано или поздно, и лучше пусть обо всем случившемся доложит телохранитель, оказавший помощь, чем все вскроется само собой, когда пропажа Анакинна Терепаньякуна станет очевидной. Что произойдет довольно скоро, особенно учитывая его важность в поместье.

Именно поэтому эти две медсестры оказались здесь спустя десять минут, как Порш обо всем доложил. Только-только раздеть Кинна успел и на кровать уложить, а они уже тут как тут.

— Извините, — Порш с трудом заставил себя отойти к прикроватной тумбе, не в силах отвести от бледного и полубессознательного человека на постели, глаз.

Еще с утра Киттисават почувствовал неладное, глаз не зря наметан. Бледная кожа Кинна выглядела бледнее обычного, приобретя нездоровый серый оттенок. Еще и голова, как признался Кинн, болела, и это только подтверждало все догадки. Стараясь сильно не тревожиться, Порш порекомендовал Кинну выпить таблетку, все же никак не убрав из голоса волнение. А этот самоуверенный надменный идиот только снисходительно хмыкнул и заявил, что с течением дня все у него пройдет, что это, с какого-то хрена, нормально. Выпил виски, стакан с которым остался со вчерашнего вечера, увел Порша в долгий, очень отвлекающий, поцелуй, и с не сходящей самодовольной ухмылочкой пообещал ночью бурного продолжения.

И вот, что получилось. Опять Кинн его не послушал. И опять все вышло ровно так, как Порш и говорил. Только почему-то лучше от этого не становилось.

Злиться на Кинна у Порша не получалось чисто физически, а морально так и вовсе. Смотря на его болезненный полуживой вид, то, как он смотрел в потолок, не сводя с него помутневших от головной боли и высокой температуры глаз, все ощущения Порша — дикие, щемящие сердце так, что в груди все болело, — сводились к жалости и беспокойству. Все тело в каком-то неадекватном, взвинченном состоянии. Хотелось выгнать к чертовой матери двух щебечущих о холодных компрессах и болеутоляющем девиц в слишком коротких, на взгляд Порша, белых халатах, и все сделать самостоятельно.

Хотелось позаботиться. Как раньше с Порче.

Только с Порче это ощущалось иначе. Они ведь братья, семья. Порш был обязан, как старший брат, заботиться о младшем. А здесь… в общем-то, никакой обязанности не было и в помине. Он с чистой совестью прямо сейчас легко мог оставить Кинна не медсестер и уйти по своим делам. Но нет. На деле оказывалось все слишком сложно. И далеко не так, как с Че. Тут хотелось остаться из-за совершенно другой любви. Хотелось самому дать нужные лекарства, приложить к разгоряченному лбу прохладное полотенце, подоткнуть одеяло и мягко чмокнуть в раскаленную щеку. Хотелось держать этого несносного мужчину за руку, смотреть, как он засыпает и его тело остывает под действием лекарств. Хотелось…

— Вы можете уйти, больше от вас ничего не нужно, — и снова ровный голос девушки, от которого у Порша второй раз свело зубы, и он разом забыл, о чем вообще думал. Что, собственно, с ней не так? Какого черта она его выпроваживает? Или находиться рядом с господином больше десяти минут в одном помещении теперь с какого-то хрена незаконно?

С другой стороны, Порш действительно не сразу понял, какой именно формулировкой оставить себя здесь без подозрений. Он ведь по сути для всех так, пустое место, нужное для прикрытия чужой спины и скоропостижной смерти только ради того, чтобы другой, более влиятельный и сильный человек, жил. И если раньше Порша эта суровая реальность порядком бесила, то сейчас он не чувствовал по этому поводу ничего. Потому что внезапно времена изменились и пустым местом, для самого важного ему человека, он больше не был.

По крайней мере, Поршу хотелось так думать. А думать пока вроде в этом доме не запрещали. Вчера на дежурстве, Порш от нечего делать принялся перечитывать свод дурацких правил на сорок страниц и что-то подпункта 581.2 «Телохранителям запрещен любой мыслительный процесс», он там не заметил.

— Ки... Кхм, господин Кинн — мой босс. Я обязан удостовериться, что с ним все в порядке, — собрался с мыслями Порш, стараясь звучать как можно спокойнее, не выдавая своего раздражения по поводу бесцеремонного выпроваживания. Спасибо, хоть на хер не послали. Чем им вообще мог мешать телохранитель?

— Господину нужен отдых, а вы можете постоять и покараулить за дверью, как делают все телохранители.

Серьезно? Порш и не заметил того, как выгнулись и приподнялись его брови. Да кто эта дамочка вообще такая, чтобы ему приказы раздавать? Ладно бы этот пришибленный Биг ворвался в спальню хозяина в попытках выставить за дверь, кудахча ”Тебе нечего здесь делать, Порш, проваливай!”. Ну, что-то в этом духе. Это звучало хотя бы логично. Но чем ей, обычной рядовой медсестре, он мешал? И так встал подальше, чтобы не препятствовать их работе (хотя где он там препятствовал?), а ей все равно мало. И Порш уже придумал остроумный, даже в какой-то степени колкий ответ в ее адрес, не собираясь церемониться, когда чужой хриплый, изнеможенный голос спутал все гениально разложенные в голове планы:

— Ты, — Порш на секунду подумал, что обращаются к нему, но, подняв глаза и проследив за болезненным, побитым взглядом Кинна, заметил темноту его бездонного взора на слишком говорливой и умничающей особе, тут же почему-то сразу волшебным образом замолчавшей, — по-моему, я здесь все еще решаю, кому можно находиться в моей спальне, а кому — нет, — виноватые и, как успел заметить Порш, испуганные глазки медсестры, Кинна совсем не убедили, настроения любезничать у него не наблюдалось ни в чем, от тона до глаз, — мой телохранитель останется со мной, а тебя и твою напарницу я попрошу удалиться сразу, как только вы закончите. Дважды я не повторяю.

Ни намека на грубость. Но тон точно не терпящий возражений. Это, походу, семейное, уметь даже в еле живом состоянии раздавать приказы?

Глаза Порша бегали от бледного лица Кинна к побагровевшему и тут же побелевшему в одно мгновение лицу девушки. И не поймешь сразу ее эмоции: то ли страх, то ли стыд, а может и все вместе. Киттисават успел заметить, как она сильно прикусила губу, будто боясь сказать лишнего, а затем выдохнула и учтиво коротко поклонилась.

— Извините меня за такую наглость, господин.

Вторая медсестра не зря выглядела куда более матерой, наверняка давно в этом царстве теней работала. На лице то и дело мелькали эмоции, говорившие: «Куда ты лезешь, дура, лучше молчи» и «Сама виновата, нечего было лишнего болтать», — когда взгляды ее и напарницы пересеклись после замечания Кинна. Не зря Поршу она импонировала больше.

Через пять минут о медсестрах напоминал только тонкий шлейф их легких духов с примесью запаха лекарств. Порш все чего-то выжидал, прислушиваясь к звукам снаружи. Мало ли кто-то еще решит зайти, в этом доме непредсказуемо было все и ожидать можно чего угодно.

Но стояла тишина. Порш решил, что выждал достаточно, как раз вовремя заметив недоуменный слабый взгляд Кинна, ожидающего, когда он окажется рядом.

— Так непривычно видеть тебя таким, — честно признался Порш, присаживаясь рядом на широкую постель и аккуратно кладя свою руку поверх ладони Кинна, задумчиво проведя глазами сначала по игле вставленной немного выше запястья, а потом и по маленькой тоненькой трубочке, уходящей к повешенному на стойку медицинскому мешку с бесцветной жидкостью. — Не послушал меня, и вот результат.

Поворчал Порш скорее для вида. Глаза выдавали все его беспокойство, жалость и желание хоть как-то помочь с потрохами. Пальцы Порша ласково гладили и водили по линиям на теплой ладони лежащей на постели, чьи пальцы слабо подрагивали в ответ, будто благодаря за такую нужную ласку.

— Спасибо, что… — Кинн тяжело выдохнул, его мысли явно куда-то затерялись из-за температуры, безжалостно плавящей сознание, — придумал ту хрень с новой встречей, хоть это и было очень смело в твоем положении, — глаза Кинна прикрылись, брови нахмурились, но на лице все же показалась короткая улыбка, — но и грохнуться при всех в обморок — не лучший ход для репутации.

Репутация. Это действительно то, о чем думал Кинн в первую очередь? Отнюдь Порш сильно этому удивлялся, зная этого несносного человека достаточно, но укол какой-то неведомой грусти и тоски поразил самого Киттисавата до глубины души. Почему сейчас, когда Кинн не мог двигаться, его голос звучал так тихо и слабо, а холодная испарина трогала все еще разгоряченный лоб, все, о чем он думал — это о своей репутации? Ни о себе и о своем пошатнувшемся здоровье, а о мнении на этот счет других.

— Мне, честно говоря, было абсолютно посрать, кто там о тебе что подумает и, тем более, обо мне. Я увидел, как тебе плохо, и не мог это игнорировать дальше, — честно признался Порш, успокаивающе рисуя узоры на ослабленной ладони и, еще немного подумав, все же решил высказаться о том, о чем думал все это время. Для этих важных слов присел к нему ближе. — Думай, что хочешь, может, это прозвучит для тебя не очень, но меня совсем не волновала и не волнует твоя репутация, меня волнуешь только ты сам. И твое самочувствие стояло для меня выше, чем выговор от этого дебилоида Бига, он меня каждый день и так по поводу и без отчитывает. А на остальных срать и подавно.

Кинн не скрыл новую ослабленную улыбку. Каждая новая минута с Поршем давала ему по полной с трепетом осознавать — этот взбалмошный, до ужаса упертый, ищущий на свою прекрасную пятую точку опасные приключения человек — его. Каждая новая минута заставляла любить и обожать Киттисавата все больше. Эти чувства пугали, потому что такого Кинн не ощущал уже очень давно. Он по-настоящему к паршивцу привязывался. Хотя зачем врать самому себе. Привязался.

И вот это понимание: Он думает обо мне. Он волнуется за меня, — заставляло наливаться теплотой в последнее время уж сильно неспокойное сердце.

— Это все потому, что ты не разбираешься в бизнесе, — устало сказал Кинн без какого-либо укора, пытаясь вглядеться в красивые острые черты лица Порша, но в глазах — все еще противная муть, из-за которой все расплывалось вокруг.

— Может быть, но мне и не нужно в нем разбираться, чтобы волноваться за тебя, — приподняв легко поддавшуюся руку, Порш очень ласково поцеловал прохладные костяшки, а потом потерся о них щекой. — Ты слишком много работаешь, Кинн, мало отдыха себе даешь. Это вообще нихрена не правильно, ты в курсе? Спать ложишься к трем-четырем, чтобы проснуться в семь, не отрываешься от своих бумажек по полдня, и у тебя максимум один-два кофе-брейка, я зачастую тот, кто еду и кофе тебе приносит, я знаю, о чем говорю! С таким каждодневным распорядком я вообще удивляюсь, как ты так долго смог продержаться, а не откинул копыта через неделю, — Порш повернул руку Кинна к себе ладонью и уложил на собственную теплую щеку.

Я пиздец как переживаю о тебе. И меня тревожит факт отсутствия у тебя заботы о себе. Ты не умеешь этого делать. А я таким слепым был, пока не влюбился в тебя, придурка, — прикрывая глаза, Порш тяжело вздохнул.

Раньше ему абсолютно все равно было, чем там Кинн занят. В то пресловутое раньше, когда Порш терпеть Кинна не мог, он часто озлобленно думал о том, как этому придурку Анакинну повезло. По сравнению с ним, оборванцем с пустыми карманами, Кинн — безумно богатый, успешный, ни в чем не нуждающийся человек. Его жизнь охранялась сотней людей, готовых умереть ради наследника клана, имелись личные повара, уборщицы, водители и еще куча свиты. Все это вертелось и жило вокруг него, для него, каждый день. Поршу казалось — ничего сложного в такой жизни нет. Красиво одевайся, можешь даже заранее попросить тебе вещи подготовить, если самому лень, езди на ну прям очень важные встречи, бумажки всякие подписывай, улыбайся кому надо, раздавай приказы остальным и обязательно, конечно же, показывай им, какое они пустое место. Вот и вся твоя беззаботная жизнь.

Так Порш не ошибался никогда за свои двадцать четыре года жизни. То, сколько на Кинна взвалили ответственности, иногда самого пугало, хотя от него ничего из этого делать не требовалось. Кинна буквально вырастили с этой ношей за плечами, без хирургического вмешательства уменьшили легкие, чтобы он не смог свободно вдохнуть лишний раз, заморозили сердце, чтобы не смел проявлять слабость, а мозги забетонировали, намертво зафиксировали в нем все вложенные установки. Не учли только не идеальность физического тела, которое, если с ним плохо обращаться, давало знать о всех своих небезупречных сторонах.

И теперь, отдав во власть этого человека свое собственное любящее сердце, Поршу хотелось показать Кинну: заботиться о себе — нормально. Хотелось отдать часть своего того самого иллюзорного легкого, только бы ему, засранцу, наконец-то свободнее дышалось.

— Я не могу ничего не делать, Порш, — Кинн следил за действиями Порша, шевеля пальцами на его щеке, желая почувствовать больше мягкости бархатной кожи. — Я не имею права просто сказать: «Я устал», — Порш снова потерся щекой о его ладонь, и от этого сладкого трения Кинн прикрыл глаза, выдыхая. — Если бы все было так легко…

— А если бы ты хоть раз просто сказал «Я устал», что бы изменилось, а? Скажи мне? Если бы ты хоть раз, один день, ничего не делал? Думаешь, могла бы случиться катастрофа?

— Порш…

— Я не закончил, — только Порш мог так разговаривать с Кинном, вставлять слово поперек и, зная свое привилегированное положение, без зазрения совести им пользовался, — я о том, что никто бы не умер без тебя, пропади ты на день-другой. И точно империя не рухнет, реши ты лечь спать в двенадцать, а не в четыре. Ничего бы не пропало, отмени ты встречу и перенеся на другой день, — приоткрывая глаза, Кинн увидел, каким раздраженным выглядел Порш: кусал губы, обдумывая все, о чем желал сказать — его распирало изнутри от возмущения. — А вот ты — можешь. Может, и не умереть, но слечь с температурой и без сил, как сейчас, вполне, если будешь строить из себя гребаного героя фильма. Это там никто не устает и делает триста дел одновременно. Ты живой человек, Кинн. Тебе нужно жить не только ради семьи, но и ради себя, можешь себе представить?

Его любимый, чувственный и понимающий Порш… Чем он заслужил такое чудо? Чудо наглое, непослушное, с характером, умеющее за себя постоять как словесно, так и физически… необыкновенное чудо. Кто бы еще о нем, Кинне Терепаньякуне, так волновался? То есть да, если осмотреться вокруг, кажется, что с него только пылинки не сдували, но на самом деле чушь это все. Всем на него, по сути, плевать. У всех этих людей просто была работа, и они должны безупречно ее выполнять. А Порш… Порш действительно любил его, желал заботиться о нем, говорил все эти вещи от всего сердца, переживал о нем так по-настоящему, так искренне, и это доставляло боль сильнее любого, самого тяжелого ранения.

— Не заслужил я тебя, Порш Киттисават, — тихо и ослабленно вылетело из Кинна, и он, устало моргнув, снова закрыл глаза, не находя сил ответить на тираду Порша чем-то большим.

Но он нашел в себе силы погладить щеку Порша лежащей на ней рукой, показывая, как, на самом деле, важны для него все эти слова. Даже если ничего толком от этого не изменится в сухом остатке, приятно хотя бы просто знать, насколько Порш к этому не равнодушен и искренне хотел помочь. Сделать жизнь его, Кинна, лучше.

Если кто-то хоть попытается забрать тебя у меня или воспрепятствовать нашим отношениям — этот человек пожалеет, что вообще родился на свет, — это последняя мысль, пронесшаяся в голове Кинна прежде, чем он все-таки сдался начавшему действовать лекарству, проваливаясь в сон.

***Начинать утро с пробежки, возможно, и неплохо, даже, как любят говорить, полезно. Но навряд ли полезность увеличивается с ранним подъемом, и в этом скрывалась вся проблема. Порш не имел абсолютно никакого понятия, какого хрена их подняли в шесть утра. Неведомая сила, укусившая Бига за задницу (делающая это, походу, каждое утро), заставила и добрую часть охранного состава перебудить для супер важной тренировки. Почему Чан вообще решил поставить кого-то такого, как Биг, сегодня за главного? Но ладно, это лишь полбеды. Уже тридцатый круг наворачивали, майка Порша нещадно прилипала к спине, с лица текло и затекало за ворот, но он бежал и все больше обращал внимание на их редеющий состав. Всех отпускали на получасовой перерыв, где каждый мог привести себя в порядок и выпить кофе перед рабочей сменой. А его нет.