Глава 9. Дурак (1/2)
Будучи подростком, Осаму много путешествовал. Правильнее, конечно, будет сказать, что он лоботрясничал, заставляя дядюшку хвататься за голову и пользоваться служебным положением, чтобы убедиться, что племянник ещё не двинул кони, однако суть одна: умудрённый опытом жизни с рюкзаком за плечами, Дазай привык засыпать и просыпаться в самых разных местах — от дешёвых капсульных отелей, из кабинок которых несло кислым куревом, до храмов, чей пол был отвратительно холоден и удивительно чист.
Однажды Осаму сбился с пути — шёл по одной из немногочисленных дорог, окружённых лесом, — и решил поспать на лавочке в парке где-то у горы Фудзи. Днём он, по обыкновению, был полон туристов, но вот по ночам — пустовал, патрулируемый парой сонных полицейских. И то ли удача в тот день была не на стороне Дазая, прослывшего любимцем фортуны после аварии, унёсшей жизни его родителей, то ли он просто-напросто слишком шумно себя вёл, сойдя с протоптанных дорожек, но отдохнуть ему так и не удалось: пришлось, петляя среди деревьев, скрываться от патрульных, что-то кричащих ему в след.
Проморгавшись и снова почувствовав кончики собственных пальцев, — чёртова дереализация, накатывающая в самый неподходящий момент — Осаму судорожно вытер руки полотенцем и, стараясь не шуметь, уселся на отодвинутый стул, который до этого занимал Ацуши. Согнулся в три погибели, устраиваясь поудобнее и тяжело вздохнул: утром спина будет болеть, чай, не восемнадцать. Но игра стоила свеч, определённо: не вести же на тяжёлую голову долгих (и нудных, нужно полагать) разговоров? Тем более, лежачих — не бьют, а морду ему начистить — минимум две причины, одна из которых сопит сейчас в гостиной под пледом.
Шум моря, наконец-то переставший казаться чем-то устрашающим, в несколько секунд убаюкал утомлённого длинными сменами, недосыпом и фоновой тревожностью ветеринара — ему стоило только растечься по столешнице островка и спрятать лицо в сгибе локтя, чтобы забыться тревожным сном. Зашедшие на кухню несколькими минутами позднее Наоми и Джуничиро растерялись, обнаружив умильно сопящего гостя: решили не будить его, далеко за полночь уже всё-таки, и, погасив свет, скрылись в темноте коридора. Старший Танидзаки вернулся на кухню несколько минут спустя, уже одетый в пижаму, укрыл сжавшегося от пробирающейся под одежду прохлады Дазая пледом и отправился на второй этаж — нужно дать сестре обезболивающее и попытаться поспать хоть чуть-чуть.
Стоило Джуничиро подняться на второй этаж и закрыть за собой дверь спальни, как жизнь в доме на отшибе, казалось, замерла. Только коты изредка гонялись друг за другом да кто-то периодически чихал звонко на втором этаже. Такую громаду, полную спящих жильцов, сложно представить безмолвной и будто бы мёртвой, без скрипящих изредка кроватей и рокочущих в глубине дома часов со стремительно несущейся секундной стрелкой: она не замирала, оставляя после себя след из проходящих совершенно внезапно минут и часов, и уносила далеко в прошлое как заставляющие смеяться, так и холодящие нутро моменты.
Под утро, разрушая тишину, в коридоре хлопнула входная дверь: вошедший человек впустил в дом свежий, пропитанный солью воздух. Пол под его ногами отчего-то не скрипел — будто босиком шёл, едва касаясь паркета, чтобы не разбудить никого раньше времени.
Занимался рассвет, и комнаты с незашторенными окнами подсвечивались таинственным маревом растворившихся в полупрозрачном тюле первых солнечных лучей. Отдающая свежестью прохлада сквозила из приоткрытых форточек, заставляя сонно поёжиться и посильнее закутаться в плед: Осаму бы проснулся часом-другим позже от того, что озяб совсем, но кто-то из котов вдруг решил его разбудить, настойчиво водя по лбу лапой с выпущенными коготками. Дазай цокнул языком, рефлекторно прикрывая лицо от пушистого нарушителя спокойствия, и вскинул голову. От резкого движения перед глазами всё поплыло, и ветеринар на несколько секунд застыл, стараясь не делать лишних движений.
Трёхцветный кот с большими золотисто-карими глазами — Нацумэ, если Осаму не ошибался — сначала задумчиво наклонил голову, а затем в мгновение отскочил в противоположный угол кухонного островка. Сел важно на краю столешницы и принялся бить себя хвостом по задним лапам, наблюдая за тем, как Дазай, кряхтя, разгибается после недолгого и поверхностного сна — вряд ли он дремал больше пяти часов. Прохладный морской воздух вынудил ветеринара чихнуть умильно, совсем как котёнка, а приглушённый звук падения чего-то тяжёлого, раздавшийся за спиной, — оторопело проморгаться.
Обернувшись, всё ещё сонный Осаму встретился с изучающим взглядом Тигра, неторопливо жующего корм из автоматической кормушки, а после, ища глазами упавший предмет, заметил на полу ворсистый плед, больше подходящий на шкуру какого-нибудь медведя.
— Уже проснулся? — Дазай, кашлянув из-за першения в горле, дёрнул плечами и резко поднял взгляд на вошедшего на кухню человека: наверное, седой мужчина был ровесником дядюшки. — Не против, если я включу свет?
Хозяин дома стоял, оперевшись плечом об арку, заменившую дверь на кухню, в свободных и будто бы только что выглаженных домашних футболке и штанах, и ждал от Осаму хоть какой-то реакции. Ветеринар, жмурясь от тянущей боли в шее, слабо покачал головой. Щёлкнул выключатель, и на кухне, над навесными шкафчиками и островком, затеплился приглушённый золотистый свет.
Дазай сначала зажмурился на несколько секунд, а после, проморгавшись, всё-таки наклонился, чтобы поднять с пола плед с одной единственной мыслью: лишь бы не заболеть. Тем временем хозяин дома подошёл к столешнице и принялся готовить кофе. Достал из шкафчика ручную кофемолку, засыпал в неё зёрна из одной из множества жестяных баночек на полочке у газовой плиты и принялся мерно крутить ручку с круглым набалдашником, от чего по кухне поплыл аромат свежемолотого кофе, смешавшийся со звуком хруста снега в морозное утро где-нибудь в Альпах.
Наблюдающий за этим простым рутинным действием Осаму упёр подбородок в костяшки правой руки, зябко поведя плечами. Голова казалась тяжёлой — то ли после непродолжительного сна, то ли от надвигающейся болезни. В носу неприятно зудело: казалось, он вот-вот чихнёт.
— Будешь кофе? — уточнил хозяин дома, кинув быстрый взгляд на всё ещё сонного гостя. Тот заторможенно кивнул и вдруг протяжно зевнул, заставив мужчину слабо покачать головой. — Совсем как Огай после ночной смены, — произнёс едва слышно, заполняя тишину комнаты мерным постукиванием изогнутой кофейной ложечки о медную турку.
Тигр, расправившись с завтраком, сначала потёрся о свешенные ноги Осаму, а затем — забрался на столешницу островка, подставляя мордочку под ленивое поглаживание. Ветеринар, переваривая сказанную хозяином дома информацию, — почему-то думалось сегодня с трудом — принялся почёсывать мурчащего от удовольствия мейн-куна за ухом.
— Вы с дядюшкой работали вместе, — наконец-то произнёс Осаму, косясь на готовящегося к прыжку трёхцветного кота, всё ещё сидящего на краю столешницы. Теперь-то понятно, где Мори нарыл обещанные племяннику новости. — Но он про вас не рассказывал…
— Фукудзава Юкичи, — представился мужчина, не отрываясь от приготовления кофе: варка напитка, если присмотреться к деталям, выглядела поинтереснее любого танца. — В прошлом мы с твоим дядей, как ты верно подметил, были коллегами.
Тигр осклабился, когда Нацумэ резво прыгнул на Осаму, попытавшись цапнуть его за руку, и предупреждающе зашипел, прикрывая собой человека, на что ветеринар слабо улыбнулся и провёл по полосатой спине рукой, то ли успокаивая животное, то ли благодаря его.
— Вы не выглядите как гражданский, — рассудил Дазай и, всё-таки чихнув, попытался поджать ноги — стопы тоже замёрзли, — но потерпел неудачу.
Юкичи отошёл от плиты на несколько секунд и, раздвинув тюль, закрыл окно, после чего вернулся к размеренному помешиванию закипающего в турке кофе. Комната окрасилась плотным розоватым светом: светало.
— Наблюдательный, — подметил Фукудзава, когда плотная кофейная гуща поднялась к узкому горлышку турки. Отставив её в сторону, чтобы напиток настоялся, он уточнил: — Молоко, сливки, сахар? Ацуши говорил, что ты любишь раф, но я, увы, так и не научился его готовить.
Осаму нервно хихикнул, чуть сгорбившись и зарываясь пальцами в гладкую шерсть мейн-куна: он был тёплый, как печка, и забавно похрюкивал от удовольствия. С непривычки — в последний раз ему доводилось спать в настолько прохладном помещении, наверное, на первом курсе университета, стреляло в ушах, а глотку драло так, что хотелось накуриться вусмерть. Бинты на руках сбились, открывая белёсые продольные шрамы на запястьях — от этого хотелось ещё сильнее завернуться в плед, чтобы скрыть следы своих неудач.
— Сливок и сахара будет достаточно, спасибо. — Юкичи кивнул и принялся процеживать кофе через мелкое сито, чтобы крупномолотая гуща не попала в чашку. — Почему тогда не спросили у дяди мой номер?
Фукудзава молча поставил на столешницу островка две чашки: одну — совсем маленькую, а вторую — среднего размера и незаполненную кофе до краёв. Вскоре перед Осаму появились сахарница и тетрапак со сливками, но он не спешил мешать, как любил говорить Чуя «свою бурду». Моргая быстро и часто, ветеринар силился сделал глубокий вдох и унять внезапную дрожь в пальцах — не сейчас, только не сейчас…
— Не привык причинять добро. — Дно глубоких мисок — с кунжутным печеньем и конфетами в весёлого вида разноцветных фантиках — стукнулось о столешницу островка. — Не думал сменить ветеринарию на сыскную деятельность?
— Вы моё личное дело ведь видели, — чуть хриплым голосом заявил Дазай, прекращая возиться с Тигром. Дрожь в руках унялась, но могла вернуться в любой момент, поэтому он вложил одну руку в другую: так спокойнее, что ли? — Скажите, какая мне госслужба? Разве что полы мыть в министерствах. Этого добра и в моей профессии хватает, только ещё милых животинок, — ветеринар бегло глянул на сытого и довольного мейн-куна, растянувшегося на столе во всю свою исполинскую длину, — потискать можно и с их хозяевами пообщаться.
Осаму потянулся за сливками, рассудив, что от вкусного кофе ещё никто не сталкивался с панической атакой, а вот от погружения в пучины собственного сознания…
Тигр покосился на ветеринара — со стоящими на столешнице мисками, коробками и чашками уже не так удобно переворачиваться с бока на бок — и сиганул на пол, мягко приземлившись сначала на передние, а затем и задние лапы. Мявкнул протяжно, прощаясь, и отправился в коридор, елозя хвостом по полу так, будто собрался охотиться.
Юкичи, отделённый от Осаму островком, одним глотком выпил весь кофе — наверняка, горячий и очень горький, — и Дазай слабо дёрнулся, размешивая в своей чашке сахар, который никак не хотел растворяться. Нужно было делать, как Ацуши учил: сначала добавить сахар в горячий кофе, а потом только вязкие из-за высокой жирности сливки наливать.
Хозяин дома с прищуром наблюдал за гостем, оперевшись о столешницу островка двумя руками — нужно сказать, что он не был тонкокостным или хилым, как сам Осаму, а потому заставлял что-то внутри того сжаться от непонятного смятения. Кажется, ветеринар вышел на тонкий лёд, который так сильно избегал вечером, притворившись спящим, и пренебрёг основным правилом дядюшки, всегда ставящего самые важные встречи на обеденное время.
Не стоит вести важные разговоры на ватную после сна голову.
— Здесь я с тобой согласен: с твоими проделками в сыск не попасть, — внезапно спокойно, даже безэмоционально заявил Фукудзава. — Зачем только чудил? — Человек из профессии может уйти, а вот полученные на работе навыки, как бы они не мешались в повседневной жизни, никуда уже не денутся.
Осаму подпёр подбородок левой рукой и исподлобья, чуть сощурившись, посмотрел на Юкичи. Сахар в чашке наконец-то растворился, и ветеринар не переминул сделать несколько мелких глотков: хотелось бы тёплых сливок добавить, наверное, чтобы успокоить зуд на задней поверхности горла.
— Будто вы по молодости не чудили, — пожал плечами как можно беззаботнее и потянулся за печеньем. Раз покурить не получится — почему бы не поесть? — С кем не бывает?
— Бывает со всеми, — кивнул хозяин дома, проигнорировав первый вопрос. Отчего-то он расслабился: пусть и упирался руками в столешницу, но опустил плечи и локти чуть согнул, становясь больше похожим не на сотрудника сыска, проводящего допрос, а на обеспокоенного чем-то отца. — С тобой только случалось слишком часто, не находишь?
— Так я просто был гиперактивным ребёнком, — сказал Осаму невпопад и посильнее закутался в плед. Печенье оказалось сладким и зачем-то щедро сдобренным ванилью, но, на удивление, хрустящим и вкусным. — Считаю, что не всё так плохо: не крал, не убивал. Остальное — мелочи жизни.
Фукудзава сохранил бесстрастное выражение лица, лишь наклоном головы к плечу выражая своё несогласие с данным утверждением. Дазаю, напрягшемуся и ждущему подвоха, казалось, что тот должен вот-вот схватить его за шкирку и выставить из дома вон — а нет, терпит и даже голоса не повышает. Наверное, сказывается опыт воспитания большого количества детей (с совершенно разными характерами — как только друг друга не поубивали?) и работа в госорганах. По словам дядюшки, тот ещё вынос мозга для эмоционально нестабильного человека.
— И то верно, — согласился Юкичи с гостем. — Перед законом все равны. Но ты был немного ровнее, Осаму. Ацуши об этом знает?
— Немного, — честно признался Дазай, задумчиво поджав губы и не отводя взгляд от Фукудзавы. Читать эмоции людей с серыми глазами — всегда такими пустыми, будто стеклянными — та ещё задачка. — Он спрашивал про… — ветеринар сделал осторожный вдох и проморгался, сжимая руками кружку. — Про шрамы. Я рассказал. В какой-то степени они связаны с моими… делами. Поэтому да, он знает.
— И что он сказал?
— Люди меняются, — тихий шелест. — Вот что. — Осаму обернулся: буквально в двух шагах от него, сложив руки на груди и уставившись сощуренными глазами на Юкичи, стоял сонный Ацуши. Его волосы забавно топорщились (особенно неровно стриженная чёлка), на закушенной щеке отпечаталось что-то, заменившее ему подушку, а одежда так сильно помялась, что даже Дазай с трудом представлял, сколько нужно крутиться во сне, чтобы добиться такого результата. — Ты зачем ему допрос с утра пораньше устроил? — протянул парнишка недовольно и накуксился.
— Прошу прощения, — голос Юкичи в секунду смягчился, а сам он слабо улыбнулся, наблюдая за тем, как Осаму весь подобрался, стоило Ацуши, усесться на соседний стул. — Кофе?
Накаджима кивнул, зевнув, и прислонился боком к напряжённому, как натянутая гитарная струна, Дазаю. Положил голову ему на плечо и прикрыл глаза, дыша размеренно и спокойно, совсем не стесняясь приёмного отца, вновь принявшегося молоть хрустящие в жерновах ручной кофемолки ароматные зёрна.
Кажется, кофе в их семье заменял сладости. Мори, оставшись один на один с пятилетним ребёнком, не знал, как наладить с ним контакт — как минимум, заставить с собой разговаривать! — и потому, как только врачи разрешили, едва ли не тоннами таскал сладости Дазаю. Он, если задуматься, мог воскресить в памяти бархатистый вкус хрустящего, а после — тающего на языке безе, щедро сдобренного взбитыми сливками и украшенного то ли черникой, то ли голубикой. Отчего-то в памяти всплыло измождённое лицо Огая с залёгшими под глазами тенями, слабо и тускло улыбающееся.
— Ты поспал. — Налив воду в турку, хозяин дома принялся перекладывать в неё кофе, после чего размешал его, изредка скрипя кофейной ложечкой по дну. На плите заклокотал синий огонь. — Нога не болит? Тебе бы ещё неделю не наступать на неё, помнишь?
— Ух, ну хватит… — пробормотал Ацуши обречённо, наконец-то перестав ёрзать и прикрыв глаза. Казалось, он сейчас уснёт, но запах кофе снова расплылся по кухне, а Тигр и Нацумэ, неслышной поступью подошедшие к хозяину, принялись виться у его ног, мурча наперебой. — Меня Тигр разбудил, я бы ещё поспал…
Покачав головой, Юкичи поставил турку на огонь и принялся мерно помешивать нагревающуюся воду. Разбавляя тишину, он задавал Ацуши односложные вопросы — вроде бы, совершенно обыденные и скучные даже, — но в ответ слышал пространные размышления сонного студента психфака, едва ли не лежавшего на укутанном в плед ветеринаре.
Осаму, безмолвно наблюдавший за их диалогом, невольно сравнивал его с разговорами, которые они иногда вели с дядей. Вроде бы суть одна, но Мори никогда — даже после смерти родителей — не спрашивал племянника о самочувствии, мыслях и эмоциях напрямую, выуживая интересующую информацию окольными путями и точно так же поддерживая внезапно свалившегося на голову ребёнка. Скрытный, подозрительный и меркантильный Огай взрастил те же качества в Осаму, который, как и опекун, любил вить верёвки из людей. Навык, однозначно, полезный, но заставляющий постоянно контролировать себя — поза, выражение лица, жесты, интонация… И никого не подпускать близко, потому что люди могут увидеть, что за образом весёлого и уверенного в себе человека скрывается неудавшийся самоубийца.
Снимать маску иногда боязно до нервной трясучки, до невозможности прекратить дышать мелко, часто, судорожно. Терять настороженность и готовность ударить в ответ на любой косой взгляд — того тяжелее. Но в то же время это желание — открыться, услышать, что ценят тебя, а не созданный тобой образ — теплится где-то внутри.
Иногда от маскарада устаёшь, ведь маска — она на то и маска, чтобы её сняли за ненадобностью в один прекрасный момент.