Глава 3. I'm diamond, you know I glow up (1/2)

Сентябрь-октябрь 2020, Сеул

Намджун поднимается на второй этаж, невнимательно цепляясь носами кроссовок за ступеньки и благоразумно придерживаясь рукой перил. Смотрит он при этом в телефон, вчитываясь в описание новой выставки Чой Минхва в Галерее Хёнде.

Исследование мифов и легенд в корейской традиции через живопись звучит очень заманчиво, и Намджун прикидывает, удастся ли ему выбраться хотя бы на пару часов в честь своего Дня рождения. Повод веский, но срабатывает не всегда.

Он открывает сайт художника, поражаясь тому, каким образом не знал о его существовании, будучи при этом заинтересованным в движении Минджунг<span class="footnote" id="fn_35691376_0"></span>, и поднимает руку, чтобы позвонить в двери. Но тут же вспоминает, что у хённима всегда открыто на случай внезапного прихода макнэ-лайн, полным пакетом или поштучно.

Чонгук, кажется, вообще дома почти не ночует. Разве что по чужим постелям.

Намджун толкает двери и в прихожей действительно натыкается на пару знакомых радужных кед от Сен Лорана. Не Чонгук. Чимин. Ничего необычного. Он принимается стаскивать кроссовки не глядя. На экране как раз подгружаются снимки последней серия работ Минхва – Юность-Серый, с которой Намджун авансом чувствует некоторое душевное родство.

Откуда-то из глубины квартиры доносится голос Чимина, но Намджун не сразу вникает в смысл беседы. Он уже открывает рот позвать хённима, – они договорились съездить проветриться перед сном, – когда мозг, наконец перестав игнорировать аудиодорожку реальности, переключается с режима фонового шума на восприятие происходящего.

– Я серьезно, хён. Не смейся надо мной, – обиженно говорит Чимин, непривычно скатившись в неформальный тон. Намджуну легко представить, как тонсен сейчас дует губы, слегка выпятив нижнюю и глядя немного исподлобья. – Неужели это похоже на шутку?

– Не похоже. И я над тобой не смеюсь. Я просто сказал “нет”, – отвечает хённим спокойно. – Ты не стал бы разбрасываться признаниями забавы ради.

– Тогда почему “нет”, Минджин-ши? Ты правда мне нравишься. Неужели, я тебя совсем не привлекаю?

Намджун застывает на месте с трудом переборов желание хлопнуть себя по лбу в немом отчаянии.

Началось. После всех недель многозначительных взглядов и всё более неприкрытого, однозначного флирта. Они уже чуть ли не до ставок дошли, наблюдая за происходящим. Джин совсем на сарказм изошел по этому поводу. То ли от вредности, то ли из ревности.

– Это здесь ни при чём, Чимин-ши. Я с вами работаю, и говорить о моих симпатиях и предпочтениях будет неуместно и непрофессионально. Хватит того, что…

– Я недостаточно хорош для тебя, да? – бесцеремонно перебивает Чимин. Судя по слегка истеричным ноткам, он расстроен и рассержен одновременно.

Чимин не из тех, кто привык мириться с отказом. Особенно – если действительно кем-то увлекся. Увлеченность, даже поверхностная, будит в очаровательном, нежном, хорошо воспитанном тонсене дикого собственника без морали и принципов. Все прошли через эту стадию Чимина и мало кому она понравилась, потому ему пришлось научиться экологично сосуществовать внутри хитросплетений их сложных отношений, не доводя никого до ручки своей необузданной ревностью.

Намджун практически со стопроцентной уверенностью готов утверждать, что Чимин таки увлекся, и увлекся опасно близко к критической отметке “ебанет” по воображаемой шкале чиминовской увлеченности.

Хённима он неприкрыто раздевает глазами чаще, чем Тэхёна, Чонгука или самого Намджуна в реальности. И взгляд у него при этом темный и жадный.

– Чимин-ши, выдохни, умерь свою агрессию и послушай меня внимательно, – хённим на эмоциональные провокации не ведется. Нет даже привычной тяжести, с которой его тон прибивает к земле в особо напряженные моменты, чтобы получить нужное внимание и достучаться до их забитых всем подряд голов. – Те отношения, что уже сложились между нами – большая ценность. С моей работой, далеко не со всеми удается выстроить хоть сколько-нибудь прочное доверие. И я не хочу всё портить. Вам сейчас тяжело, я это понимаю. И делаю всё, что в моих силах, чтобы поддержать…

Плавную, в высшей степени разумную речь перебивает какая-то возня, шорох, сдавленные звуки, а потом – разочарованное, несчастное мычание Чимина.

– Чимин! Я сказал нет!

Вот теперь голос у хённима такой, что может размазать по первой попавшейся поверхности ровным тонким слоем. Намджун рефлекторно вжимает голову в плечи.

С ужасом, сродни благоговейному, он понимает, что тонсен, похоже, похерив цивилизованные методы коммуникации, просто полез к хённиму целоваться. С Чимина станется. Выдержки у него в такие моменты меньше, чем у невоспитанного пятилетки перед палаткой со сладостями на фестивале во время Чусока. Врубается режим “Дай!” и на остальное становится наплевать.

Раздираемый сомнениями, вмешаться или нет, Намджун упускает момент, когда Чимин что-то говорит. Его высокий от обиды, плаксивый тон звучит режущими нотами на периферии сознания, неразделимый на отдельные знаки со смыслом.

– Уйди, пожалуйста, – просит хённим. Тихо и твердо, но как-то слегка надломлено. Почти хрупко. – Можешь остаться у меня, если не хочешь возвращаться к себе, но исчезни с глаз моих. Я не хочу обидеть тебя всерьёз.

По спине внезапно продирает дрожью.

Намджун ещё ни разу не слышал, чтобы Минджин хоть с кем-то так говорил. Не будто ему неприятно, он злится и старается сдержаться, а будто по-настоящему больно. Но выразить это прямо он почему-то не может, и боль фонит горьким, общим послевкусием. И захочешь – не сумеешь объяснить нормально, что не так. Как те газовые лампы, тускло горящие по ночам.<span class="footnote" id="fn_35691376_1"></span>

У Чимина, к счастью, даже при опциональной отбитости эмпатии столько, что на всех семерых хватает. И он наверняка улавливает эту придушенную болезненность, потому отступает и молча уходит в спальню, не замечая замершего в прихожей Намджуна. Плечи у тонсена печально поникли, спина сгорблена, пальцы во рту – перенял у Юнги привычку от нервов грызть заусенцы. За ним тихо закрывается дверь.

Хённим тяжело выдыхает, издавая негромкий, жалобный, ломкий на середине звук, от которого колет в груди.

Быстро натянув кроссовки обратно как можно тише и выждав ещё секунд тридцать, Намджун громко топает, будто только зашел, стучит носами об пол и зовёт:

– Минджин-ши, я готов. Поехали.

Выставка его уже не интересует. Он в который раз не понимает, что делать со всем произошедшим.

Хьюстон, Намджун вконец заебался.

Пока хённим, невозмутимый, словно ничего необычного не произошло, неторопливо выезжает с подземной парковки, Намджун возится с ремнем безопасности, а закончив, горестно вздыхает. Ну конечно, куда без этого. Опять.

– Наушники. Я без понятия, где я их оставил.

– Намджун-хён, – Минджин косится на него, сведя брови к переносице и плавно поворачивая руль. – Ты серьёзно? Ты полгода со мной ездишь, невероятно просто, – он высовывает руку в опущенное окно, чтобы приложить ключ-карту к пункту пропуска на выезде, а пока система думает, открывает бардачок. – Я их по машине каждый раз собираю, а иногда ты сам их сюда кладешь.

В бардачке действительно лежат три гладких белых кейса. Намджун смотрит на них так, будто видит впервые. Он никогда не помнит, где оставляет свои вещи, голова вечно занята чем-то совершенно другим. За год он обычно теряет не меньше десяти пар, и то если повезёт. Это случается настолько часто, что Намджун даже именную гравировку делать перестал.

– Должны быть заряжены хотя бы одни, проверь, – невнимательно комментирует хённим, выводя свою неповоротливую махину на дорогу.

Намджун, чей уровень потрясений на сегодня подбирается к лимитным ограничениям, достает ближайшую пару эйрподсов и захлопывает бардачок. А потом, поддавшись порыву, тянется к хённиму. Он целится в щеку, но тот как раз отворачивается, чтобы посмотреть в боковое зеркало, и короткий, смазанный поцелуй приходится на сухие растрепанные пряди где-то за ухом. Импульсивное выражение благодарности, ничего больше. От волос пахнет синтетической вишней, но не приторно-сладко, а приятно и ненавязчиво.

Уловивший его движение Минджин не дергается, не вздрагивает и не пытается увернуться, только бросает усталый взгляд в зеркало заднего вида, чтобы столкнуться глазами, и слабо усмехается.

– Всегда пожалуйста, Намджун-хён.

К таким невинным и однозначным проявлениям скиншипа хённим, будучи в индустрии много лет, давно привык. Как и они привыкли к подобному взаимодействию друг с другом. Трогать, гладить, обниматься, держаться за руки и одежду, хлопать по спине и по заднице, спать один на другом, сидеть на чужих коленях, оставлять невесомые поцелуи на висках, щеках, плечах, макушках, посылать их в воздух. Максимум, который можно выжать из публичного взаимодействия, не пересекая грани. За всё это время, несмотря на неоднозначные шуточки, моментами рискованные комментарии и дурашливый флирт с пошлыми намеками, – без этого ни в одной живущей вместе компании не обходится, – никто даже не думал лезть к Минджин-ши в открытую. Всерьез.

До сегодняшнего дня.

Наушники заряжены и Намджун, у которого мозг слегка гудит от перегрева, чувствует себя благословленным щедрой рукой божества. Затыкает уши, включает музыку, обнаружив устройство в списке таких же потеряшек его блютуз-коннектов, и чуть опускает окно. Температура всё ещё держится летняя и вечерний туман на улицах больше похож на застывшую водяную взвесь. Пахнет влагой, мокрым асфальтом и остается на лобовом стекле мелкими капельками, а на коже – тонкой пленкой.

Несмотря на довольно позднее время и карантинные ограничения, совсем уж пустые участки дороги попадаются им редко. В тоннеле Намсан небольшая тянучка. Хённим мягко отбивает ритм на руле, подсвеченный в окно искусственным, холодным освещением тоннеля, заставляющим его волосы сиять голубоватым ореолом. Намджун вынимает наушник. В салоне тихо играет хип-хоп, он быстро опознает нежно любимого Хоби Джей Коула.

– Это плейлист Хосоки-хёна, – поворачивая голову, говорит хённим, будто прочитав его мысли, и улыбается уголком рта.

– А если Юнги? – интересуется Намджун с неожиданным любопытством.

– Сакамото, – отзывается мгновенно, не задумываясь. – Коул, Эминем, Дрейк – классика. Холзи, – ещё одна кривая полу-усмешка, будто знает какую-то общеизвестную тайну, о которой, впрочем, не принято говорить вслух. – Кугак, не важно, кто играет. У вас это общее.

– Чимин? – пробует Намджун осторожно, пока не слишком понимая, как подступиться к волнующей, щекотливой теме.

Это нужно обсудить, иначе неожиданные сюрпризы могут полезть в любой момент, поставив под угрозу весь их шаткий, с трудом выстроенный симбиоз. Такого допустить нельзя. Он лидер, ему и разбираться с проблемами. Пока не дошло до крайностей.

Хённим аккуратно идёт на обгон, уверенно, без лишней спешки пробираясь вперёд в потоке машин. Им спешить некуда. Намджун наблюдает за ним краем глаза, но не замечает ни тени какой-либо эмоции. Ни удивления, ни смятения, ни недовольства, ни замешательства. Ничего.

– Джастин Бибер, Джимми Браун, Колдплей, Тэйлор Свифт, Тэмин, Тэён.

– Минджин-ши, я могу задать личный вопрос? – Намджун дожидается кивка и продолжает, тщательно подбирая слова. – Можно узнать, почему ты отказал Чимину? Дело не в симпатиях или неприязни, так ведь?

– Слышал, значит. Я подумал, что должен был услышать. Хотя бы часть, – вздыхает хённим, но удивленным не выглядит. Только вечная усталость будто проступает ещё сильнее, тянет вниз уголки губ и заставляет ресницы подрагивать, когда он медленно моргает. Хорошо, что скорость у них черепашья и ещё какое-то время такой останется – тоннель длинный. – Ты прав, дело не в этом, Намджун-хён.

– А в чём тогда? Не пойми меня неправильно, Минджин-ши, ты не обязан с кем-то из нас спать. И на чувства тоже отвечать не обязан. Мы все взрослые люди в свободной стране и связаны сугубо рабочими обязательствами. Но при этом, в первую очередь, всё же именно люди. Я просто хочу узнать причины, если это возможно.

– Ты лидер, на твоих плечах ответственность за всю группу, я понимаю. Никаких претензий, Намджун-хён. Имеешь полное право спросить. Вы знаете друг друга больше восьми лет. Меня – всего шесть месяцев. Я с вами не навсегда и однажды исчезну, внезапно, как и появился. А вы останетесь семьей. Незачем портить то, чего мы уже добились. Я и Чимину сказал то же самое. Правда, не думаю, что он понял.

– Чимини очень чувствительный. Его твой отказ наверняка задел, а на обиженную голову думать он не умеет. Прости за его поведение, Минджин-ши. Надеюсь, он вел себя не слишком отвратительно.

– Случалось и хуже. Не тебе за него извиняться, Намджун-хён. Чимин взрослый человек, а не ребёнок, сам способен нести ответственность за свои поступки. Я знаю, каково это – отвечать за всех сразу. Каждый прокол считаешь личным, принимаешь близко к сердцу, забывая, что ты – не нянька в яслях.

– У меня старшая группа детсада, – не удержавшись, фыркает Намджун. Ему не нравится то, что он слышит. Особенно – про поведение Чимина. “Случалось и хуже” – очень паршивый ответ, даже если произнесён идеально нейтральным тоном. – Мне жаль, что так вышло, Минджин-ши. И я действительно искренне прошу прощения за Чимина.

Хённим молча мотает головой, что должно было бы означать “забей, чего уж там”. Отражающийся от белого капота свет делает его глаза похожими на выцветшие стекляшки. Красивая хрустальная фигурка в витрине, переливчатая, но застывшая.

Намджуна каждый раз мягко колет, словно кошачьей лапой осторожно царапает, что Минджин неизменно зовёт их, старших в группе, хёнами. Что он подчеркивает, пусть и в своей неформальной манере, уважительное к ним отношение, их общую близость, чуть большую, чем просто работа в одной индустрии. Считает нужным подчеркнуть это. Что при всём профессионализме, он не пытается намертво отгородиться статусом, возрастом, временным характером своей должности. Не использует возникающие сложности как предлог держать дистанцию. Хотя даже Джин младше хённима на два года. И никаким уважением, а тем более желанием сблизиться, от него совершенно не пахнет.

Всё это, живое, искреннее, никак не вяжется с подобными сухими, отстраненными ответами. Где-то закрадывается фальш, но между искажающих реальность, многочисленных режущих граней не разобрать, где именно.

– Скажи, Минджин-ши, мы тебе хоть немного нравимся? Просто как люди.

– Вы – моя работа, Намджун-хён. Я не мыслю подобными категориями, это непрофессионально. У меня нет возможности делать выбор, исходя из личных симпатий. И я уже говорил – вы тоже не обязаны испытывать ко мне теплые чувства.

По шкале от одного до “очень плохо” этот ответ ещё хуже предыдущего. И гораздо, гораздо тупиковее.

Намджуна его прямолинейность в принципе загоняет в тупик.

Даже Юнги, которому, во избежание кровопролития, в рот не стоит класть не только пальцы, но и еду, в этих пальцах зажатую, и тот будет недостаточно savage, посади их рядом с хённимом. Он возвёл радикальную честность в ранг искусства. Довольно извращенного, откровенно говоря. Бьет навылет чаще, чем ошарашивает или вызывает смущение. Намджун без понятия, каким образом это вообще получилось при его статусе. Что восхищает едва ли не больше, чем загоняет в тупик.

Тоже в довольно извращённом виде, если присмотреться.

– Как ты добился такого успеха, Минджин-ши? – спрашивает он, смещая вектор, но не меняя тему. Разговор ощущается ненадёжным, шатким, искаженным, словно в кривом зеркале, и горчит на языке настолько, что тянет скривиться. Так безопаснее, к тому же Намджуну это действительно интересно. – Продержаться в одиночку в индустрии, ещё и заметную карьеру построить – редкая удача. Одними только упорством, мозгами, честностью и работоспособностью не обойдешься. Как тебе это удалось?

– Не через постель, – отвечает хённим, глядя на дорогу. – Хотя поползновений было столько, что задолбаюсь считать.

Намджун не удивлен.

Вспомнить хотя бы, как Чонгука звали на аудишен в отель, а ему было всего четырнадцать. Теперь он может просто двинуть в глаз, пусть это и далеко не сразу начало получаться. На Чимина перестали облизываться внаглую всего года два назад, когда тот выработал убийственный взгляд в пару к “самым сексуальным губам Кореи”. Тэхёна не зажимают по углам только потому, что навык игнора любых намёков прокачан до уровня “бог”. Он тебя просто в упор не увидит.

Джин может перевести в колкую шутку любую откровенную пошлость, и ею же ударить в ответ так, что не рад будешь способности говорить. Периодически он тренирует этот навык на них, доводя до бешенства. Хосок умеет скривить такое лицо, что захочется больше никогда в жизни не попадаться ему на глаза. Юнги виртуозно плюется ядом, не используя при этом ни прямых оскорблений, ни даже матерных слов если потребуется.

Что касается самого Намджуна, то ему в принципе неприличные предложения делают редко, с оглядкой на его положение и статус. Но когда делают – он тоже, как ни странно, предпочитает прямолинейность. Правда, чуть более дипломатичную.

– Одних мозгов и трудоспособности тут действительно не хватит. Хотя льстит, что ты их заметил, Намджун-хён, – Минджин мимолетно, едва заметно улыбается одними губами. Ничего, кроме вежливости в улыбке нет, и это, почему-то, слегка задевает. – Нет, дело в том, что я умею быть удобным. Стать тем, кем меня хотят видеть, идеально выгнуться по форме. Я хорош в своей работе, потому что я не человек, а необходимая функция. Могу разглядеть и проанализировать чужие потребности, и дать именно то, что нужно, когда нужно. Потому у меня такая репутация. Люди хотят, чтобы их желания угадывали. Я умею это делать.

Когда Намджун задавал свой вопрос, такой ответ он не только не рассчитывал услышать, но и оказался совершенно к нему не готов. Чужая, почти привычная и комфортная уже честность, неожиданно рассекает острой гранью. Глубоко, аж чиркает по ребрам, оставляя следы на костях и крошево мелких, похожих на иглы, стеклянных осколков в ране.

Хённим пугает его, и спокойным тоном, и содержимым сказанного, и самим фактом произнесения этих слов, будто продолжающих звучать неприятным звоном в ушах.

– Для нас ты тоже просто функция, хённим? – спрашивает Намджун непослушными губами, так и не сумев выговорить имя.

В каком же гнилом месте он обнаруживает себя на девятом году неустанной пахоты на износ. Казалось, уже все нелицеприятные стороны чуть ли не языком облизал. А нет, индустрии всё ещё есть чем его удивить.

– Иначе Шихёк-ши меня бы не пригласил, – невозмутимо пожимает плечами хённим. Бросает на него нечитаемый, пустой взгляд. – Ничего личного, Намджун-хён. Это работа. И я здесь, помимо прочего, как раз потому что один. У меня нет семьи, нет друзей, нет прошлого, сплошной чистый лист, зацепиться не за что. Вся история как на ладони – способный трейни, не дебютировал, но выкрутился. Нет темных пятен, значит нечем шантажировать при случае. Стоит мне оступиться, хоть немного – сожрут свои же. У меня нет права на личные симпатии. Я думаю, ты можешь представить, сколько людей пытаются меня подсидеть и почему. И я не хочу, чтобы вы становились рычагами давления.

Желание пробить эту стену безликой, странно болезненной отстраненности, достучаться через все слои стекла до того, кто считает нужным звать их ”хёнами”, быть к ним чуть ближе, настолько сильно, что Намджуна немного, самую малость заносит. Они ведь всё равно тут уже пошли вскрытие по живому делать, чего мелочиться. Сантиметром больше, сантиметром меньше – один хрен, пластырем не залепишь, запросто не отмахнешься.

Хотя он потом попытается. Приложит к больному месту выставку Минхва. И хённима с собой позовёт.

– Минджин-ши, ты боишься быть сожранным или боишься подпустить кого-то слишком близко и нести ответственность за это и за свои чувства?

На несколько секунд в салоне повисает тишина. Плейлист закончился и музыка давно не играет. Губы хённима едва заметно дрожат, но выражение глаз не меняется – там по-прежнему пустая безжизненность. Бликует хрустальными зрачками.

– Я боюсь, что если полечу вниз, то и вас потяну за собой, – наконец, говорит хённим с такой легкостью, будто ему на себя плевать. Намджун всерьез опасается, что так оно и есть. Маленькая рука продолжает мягко отбивать на руле какой-то неслышный ритм. Минджина, кажется, ничего не тревожит. – Тэхён-и метко выразился – падать придется с такой высоты, о которой многие не в курсе, что она вообще существует. У меня нет ни славы, ни влияния, обо мне быстро забудут. А вы рискуете потерять то, во что вложили половину жизни. Этого не должно случиться.

– Возможно, – тихо произносит Намджун, внимательно глядя на него. Где-то между путающими гранями только что промелькнуло тщательно скрытое отражение истины. Некоторые вещи в его голове требуют серьёзного пересмотра. Многие вещи. – Но ты так и не ответил на вопрос, Минджин-ши. Я уважаю тебя, твои решения и твои слова. Но это не ответ.

***

Поначалу Чимин дуется.

Дуется откровенно напоказ, демонстративно избегая хённима.

Игнорирует, перестает с ним разговаривать, смотрит как на пустое место. Отпускает комментарии, вроде “ой, у меня что-то в ухе звенит”, каждый раз, когда Минджин к нему обращается.

Спасибо, что хоть во все рабочие моменты Чимин внимательно вникает, иначе Намджун бы сам ему навешал по первое число. У них плотный график и чиминовские выебоны очень некстати. Пытаться привести его в адекватное состояние тупо некогда. К тому же на такое не нашлось желающих – все слишком хорошо знают, какой мразью бывает всерьез обиженный Чимин. Никто не хочет в это ввязываться.

Хённим, в свою очередь, бросает попытки наладить контакт после третьего вызывающего молчания в ответ на прямое обращение. Передает всё мало-мальски важное через тонсенов или Намджуна, на общих сборах ничем Чимина не выделяет, взаимно игнорируя, столкнувшись с ним – просто расходится, вежливо кивнув.

С его стороны это не выглядит агрессией или игрой в уязвленную гордость.

Чимин решил дуться – хённим дает ему это делать.

Чимин установил правила – хённим их принял.

Чимин провел границы – хённим с ними согласился, хотя на его собственные границы Чимину откровенно наплевать.

Намджун вспоминает слова хённима об умении быть удобным. Теперь он не может не замечать это каждый раз – где, как и для чего прогибается Минджин, чтобы их система продолжала функционировать без сбоев и задержек.

Удивительно, что Намджун сам до этого не дошёл. Лежало ведь на поверхности.

Своеобразная непрошибаемость хённима, почему-то, выбешивает Сокджин-хёна ещё больше. Чем спокойнее тот реагирует на происходящее, тем больше Джин исходит на дерьмо, откровенно пытаясь достать по любому поводу.

Намджун уже не скрывает своего облегчения, видя, как хённим привычно переводит огонь джиновских нападок на себя, стоит тому открыть рот. У Сокджина способность нести херню не затыкаясь работает мимо мозга, отдельным аудиорядом, и выражений он не выбирает. Намджун думает, что за некоторые пассажи лично бы втащил уже, забив на нежные чувства, жаркий секс и долгие годы под одной крышей.

– Ты не мог бы повторить, Джин-хён, – вежливо просит хённим, не поднимая головы от телефона. – Меня с первого раза не задело, может, со второго сработает.

Одним богам известно, на каких транках он сидит, и какие остатки совести и здравого смысла не дают взбешенному Джину перейти на мат и личные оскорбления.

Намджун грешным делом думает, не начать ли молиться на хённима. Он, по крайней мере, эти мольбы точно слышит. И чаще всего – отвечает.

Дуться Чимину надоедает через полторы недели.

Он ничего не добился, его никто не пришел задабривать, утешать и просить прощения.

Чонгук с Тэхёном не в счёт – один просто привык ходить хвостиком за всеми хёнами по очереди, другой вообще живет в собственной вселенной и реальность его в принципе мало трогает.

Для этих двоих Чимин – величина неизменная, хоть дуется он, хоть злится, хоть ещё что. Главное – что не на них. По остальным поводам можно не париться.

Чимин прекращает дуться и начинает внаглую, откровенно разводить на ревность, яростно доказывая, какое сокровище не досталось хённиму, имевшему глупость ему отказать.

Намджуну хочется выть, лезть на стены и прибить Чимина нахрен. Потому что берегов тот не видит совершенно и пристает ко всем когда в голову взбредёт, игнорируя график, камеры, выезды, съёмки, стафф и вообще что и кого угодно. А дразнить Чимин умеет так, что после этого либо его тащить в тёмный угол и трахать на скорую руку, либо себя тащить в туалет и примерно с такой же скоростью дрочить.

И это просто нихуя не вовремя в девяти случаях из десяти, когда только макияж закончили, пять минут до эфира, а тут случился Пак Чимин.