44. Настрой (1/2)
До конца фотосессии Хуа Чэну приходится сохранять мышцы лица в сильном напряжении, иначе существует вероятность не удержаться и разулыбаться, как придурок. Да это еще ерунда — он настолько неприлично счастлив и доволен жизнью, что вполне может пустить слюни.
Впрочем, кому какая разница? Пусть думают, что хотят. И решив так, время от времени Хуа Чэн все же позволяет расцвести блаженной улыбке и пройти по затылку сладкой дрожи предвкушения.
Лишь Сюань Цзи все бдит, и ей не без разницы на чужую перемену настроения. Она минут пять кидает на Хуа Чэна оценивающие прищуры, а затем — будто это не она липла полчаса назад жвачкой в волосы — холодно отстраняется, словно теряет к своей жертве всякий интерес, и начинает раздавать бессмысленные, не относящиеся к процессу указания персоналу.
— Уберите сумки с прохода, мешают. Почините кулер, почему там только теплая вода? Кто поставил кондиционер на двадцать пять? Вы вообще в своем уме?
Достается и Хуа Чэну:
— Малыш, ты бамбук проглотил? Встань, блин, нормально. Я не собираюсь торчать здесь до ночи.
Да ради всего святого… Хуа Чэн сговорчиво кивает и встает «нормально». У него тоже другие планы на этот вечер, и какие…
Неужели это не сон? Разве может все быть на самом деле?
«…Я не хочу нагружать тебя вне работы. Просто с тобой я отдыхаю. Надеюсь, и тебя не тяготит мое общество… Если хочешь, проведем время приятно и с пользой. Но если тебе скучно и тяжело, то говори, не бойся, я все понимаю…»
Именно это сказал Се Лянь, после того как озвучил свое предложение. Предложение встретиться в незнакомой Хуа Чэну студии — сегодня пустующей — и подумать над совместной хореографией к той самой мелодии, пообщаться, поесть пиццу, лапшу или «какую кухню Сань Лан предпочитает, гэгэ все закажет».
Точно ли происходящее не сон?
Вопрос навязчиво раскручивает притаившиеся страхи, и в какой-то неустановленный точно момент Хуа Чэна неожиданно клинит.
Ведь не бывает все так хорошо. Господи, а если… а вдруг… Хуа Чэн не расшифровывает себе, что же за «если» и «вдруг», но мало ли в мире подлости, способной подпортить намечающийся идеальный во всех отношениях вечер? Или…
Уже распрощавшись со всеми и наскоро отвязавшись общими фразами от Инь Юя с его опекой, Хуа Чэн, щурясь под порывами холодного ноябрьского ветра, открывает Вичат и тщательно, до рези в глазах перечитывает дюжину сообщений в их новой с Се Лянем переписке.
«Встретимся сегодня»… «Сань Лан»… «Что заказать»…
Железно убедившись — весь разговор с Се Лянем не был выдумкой воспалившегося сознания, Хуа Чэн прячет мобильный и спешит к месту, откуда его заберут и доставят, собственно, в студию.
Этот пункт плана тревожит не меньше всего остального.
«Не надо на метро, Сань Лан, за тобой заедет мой друг. Он сейчас в том же районе, что и ты, ему по пути, не переживай!»
Друг. Что еще за друг? У Се Ляня много «друзей». Кого из них ждать?
Навигатор докладывает, что Хуа Чэн прибыл туда, куда указывала геолокация, пересланная от «друга» через Се Ляня.
На парковке под мостом пусто, не считая ржавого микроавтобуса со спущенным колесом и одного фонаря. Идеальное место встречи.
Хуа Чэн озирается, трет друг о друга замерзшие ладони и нервничает.
Совсем темнеет, становится холоднее и ветренее по-зимнему. Ожидание длится двадцать с лишним минут. Хуа Чэн боится спрашивать Се Ляня, когда же подъедет «такси», а еще боится, что пришел все-таки не туда и навигатор наврал.
Но когда задубевший зад берет верх и даже звонок Се Ляню перестает пугать, за спиной раздается шуршание шин по бугристому асфальту.
Хуа Чэн, с натянутым по уши воротником куртки, оборачивается на звук. Машина марки и цвета, которые не получается рассмотреть из-за бьющего по глазам света фар, медленно подкатывается и останавливается рядом. Прямо напротив Хуа Чэна задняя правая дверь. Только руку протяни. И он протягивает.
— Извини, Госпожа решила пересесть вперед и отказывается идти в свое кресло. Ты подвинь… Да, да, их! Можешь закинуть их в кресло Госпожи.
Хуа Чэн не успевает сказать «здравствуйте». Он отодвигает гору каких-то то ли журналов, то ли… при тусклом свете салона и в суете — не разобрать, и запрыгивает внутрь. Хлопает дверью, лампочка на потолке гаснет.
— Добрый вечер, — наконец говорит он.
— Привет, — улыбающийся Ши Цинсюань и отвороты его дубленки с барашком подсвечены приборной панелью. С пассажирского сиденья выглядывает такая же светящаяся морда Госпожи. Самка померанского шпица то ли тявкает, то ли хрюкает следом за хозяином, и Хуа Чэн интерпретирует это как приветствие.
— Прокатимся! — провозглашает Ши Цинсюань, переключая передачу, а на его запястье блестит браслет-цепочка, парный с Се Лянем.
Пока они выезжают с парковки, Хуа Чэн украдкой изучает интерьер — светлая кожа, аромат премиального аромадиффузора, необычные коврики под ногами.
Он пока не до конца понимает, радует ли его факт того, кем оказался «друг», или ему следует напрячься. И так странно — старший Ши недавно принимал Хуа Чэна на работу… Два родных брата, но, встретив обоих, сразу замечаешь, какие они разные.
— Мы же не первый раз встречаемся?
Хуа Чэн, рассматривающий кресло-перевозку для собаки, зависает на долю секунды и глупо переспрашивает: «мы?».
Ши Цинсюань дарит веселую улыбку.
— Я так и думал. Красавчики всегда забывают такие пустяки… А вот я помню, как меня прижали к стене на безлюдной лестнице, — шпиц утвердительно тявкает. Ши Цинсюань, притормозив на красный, поворачивается к собаке и сюсюкающим голосом повторяет: — Да-а, Госпожа-а, по-о-мню.
Слегка бросает в жар от неловкости. Особенно это чувствуется после ледяной улицы.
— Извините за тот случай…
— Ой, было бы за что извиняться, — игриво отмахивается Ши Цинсюань.
Они молча покидают полу-производственный, полужилой квартал, круто заходя в повороты — ремень безопасности при такой езде не лишний. На фоне тихо играет обычная радиостанция с поп-музыкой. Даже Госпожа не издает сомнительных звуков, залипнув в темное, с мелькающими фонарями окно.
Иногда Хуа Чэн ловит на себе взгляды через зеркало заднего вида. Его словно оценивают. Конечно, ведь Ши Цинсюань — друг Се Ляня и, вероятно, очень близкий. Может быть, слишком близкий… В любом случае, он складывает какое-то мнение, которое потом — велик риск — передаст Се Ляню.
А еще Ши Цинсюань явно желает что-то спросить, прямо ерзает на месте, но почему-то ничего не говорит. Не то чтобы не решается — только не вторая по величине звезда китайской эстрады, которая по создаваемому шуму затмевает и первую и всех последующих.
Причина точно в другом.
Боже... А если сам Се Лянь что-то о нем, Хуа Чэне, рассказывал?.. «Это странный парень, Цинсюань, будь начеку, не веди с ним беседы».
— Спасибо, что согласились меня подвезти, — проявляет инициативу и заодно демонстрирует воспитание Хуа Чэн.
— Ну что ты, — польщенно отнекивается Ши Цинсюань, очень радостный, что можно нарушить тишину. — Я сам захотел.
Хуа Чэн скептически приподнимает брови, но никак не комментирует. Это и не нужно. Просто… черт, все так странно.
— Расскажешь о себе?
В горле неприятно пересыхает. Хуа Чэн в упор смотрит на подголовник светлого кожаного кресла, где сидит Госпожа, и думает… а что, собственно, думать? Может, Ши Цинсюань объяснит, что конкретно хочет от него услышать?
Не зря говорят — инициатива наказуема. Выкручивайся теперь, придурок.
— И что мне рассказать?
— Да что угодно, — радостный ответ.