39. Перевес (2/2)
Машины тянутся длинными рядами, поблескивая металлическими корпусами под белым светом флюоресцентных ламп. Хуа Чэн сканирует территорию в поисках знакомой фигуры, пока наконец у одного из автомобилей, похожего на космический аппарат, не видит Му Цина. Тот открывает дверь, явно намереваясь примостить свой тощий зад и уехать не прощаясь.
Хуа Чэн переходит на бег и громко окликает:
— Эй, стой!
Му Цин оборачивается. Даже издалека заметно — его лицо выражает смесь удивления, раздражения и желания поскорее отбрить всех неугодных. Дождавшись, пока Хуа Чэн приблизится достаточно, он хлопает задней дверью, принимает развязную позу, закинув одну руку на крышу, и ядовито спрашивает:
— По какому праву мне тыкает вчерашний поломойщик?
И вот опять… Хуа Чэн иного не ожидал, оттого не думает обижаться. Было бы чем его стыдить — тем, что он честно зарабатывал себе на жизнь? Причем платили нормально, чтобы и оплачивать комнату с вечерней школой и иметь возможность прикупить пару новых вещей в течение месяца. Поэтому Хуа Чэну за себя в этом плане не стыдно, только Му Цин все никак не успокоится. «Уедешь мыть полы на родину», или что он там говорил?
В такой же токсичной манере, что и оппонент, Хуа Чэн выдает, делая особенный акцент на последнем слове:
— Мыть заплеванные полы в агентстве было приятнее, чем общаться с тобой.
Му Цин отрешенно и ласково гладит крашенный в черный металл.
— Давай я это исправлю. Вернешься к швабре, и будет нам обоим счастье.
— Ты ничего не сделаешь.
— Почему?
— Ты не можешь.
— Откуда тебе знать, что я могу, Хуа Чэн?
— Это легко, Му Цин. Если бы ты что-то реально мог, то не бесился бы из-за меня.
Тонкие пальцы над крышей застывают. Му Цин из просто бледного типа превращается сначала в очень бледную мраморную статую, а потом розовеет — неожиданно настолько смазливым и подкупающим румянцем, что более странным сейчас было бы лишь появление циркового медведя на колесе.
— Ты догнал меня и устроил сцену, чтобы это сообщить?
— Почти, — Хуа Чэн делает шаг вперед, чувствуя, что момент немного, но перевесил чашу весов в его пользу. — Мне не нравится, как ты говоришь о… — он оглядывается, проверяя, нет ли кого поблизости, — нем. Как ты к нему относишься. Клал я на все, что не знаю, во что не посвящен, я просто вижу — все это ненормально. И если он этого не понимает, я до него донесу ради его же блага.
— Вау… — Му Цин двигается навстречу и дышит прерывисто, переходя на шепот. Теперь он не просто розовый, он красный, как Синьор Помидор из сказки про Чиполлино. Забавно, что менеджер такой большой звезды не может совладать с лицом, когда к тому приливает кровь. — Да ты еще более дубовый, чем я думал. Се Лянь — мой. Мой артист. Мой проект. Пока что я тебя предупредил. Если потребуется, я нажму на такие рычаги, что ты до конца жизни не вылезешь из судов и долгов, а Се Лянь не захочет на тебя смотреть…
Мой.
«Мой», — набатом бьется о стенки черепа.
Повинуясь инстинктам и не чувствуя боли, Хуа Чэн дергает перевязанной рукой за лацкан модного пиджака. Смотрит сверху вниз и брезгливо, через раз, вдыхает облако чужого дорогого одеколона.
— Ты, мразь, забыл, что всего лишь секретарь? Твой директор знает, как ты забрехался?
Слышится звук открывающейся двери. Из машины выходит испуганный водитель. Его не было видно все это время, поскольку автомобиль стоял задом.
— Господин!..
Му Цин выдирает свой пиджак из кулака Хуа Чэна и отряхивается, цедя сквозь зубы: «деревенщина».
— Все в порядке! Не лезь, — кидает он через плечо. Водитель покорно возвращается на место, и Му Цин без промедлений тоже идет, вернее — сбегает, к задней двери.
— Мы еще не закончили! — заявляет Хуа Чэн, но его показательно игнорируют. Хотя плевать, пока этот индюк не закрывает уши, надо говорить. — Даже если он просто компенсирует мной свои проблемы, я все равно не уйду! Никогда не уйду!.. Катись со своими угрозами.
Кажется, ответа ждать не стоит, но Му Цин замирает и бросает на него долгий взгляд, полный чего-то… странного.
Хуа Чэн почти со скукой готов встретить злость, колкость и прочую пакость, но… К своему глубочайшему ужасу, он замечает, что в этот момент Му Цин каким-то извращенным образом, словно написанный задом наперед текст, напоминает Се Ляня. Не внешне, а внутренне.
Оба они — скрытные, обоих сложно и страшно прочесть. Однако смотреть в глаза Се Ляню — это как втайне знакомиться со священными книгами, волнующе до восторженных слез. А глаза Му Цина… Они — чистый деготь, дьявольская смесь стонов и криков о помощи, когда-то произнесенных на всех языках. От таких глаз принято отворачиваться.
Поэтому Хуа Чэн непроизвольно, из чувства самосохранения, смотрит ниже, на тонкие нервные губы. И это ненамного лучше.
— Поразительно, как некоторым в жизни достается все, при том что они этого не заслужили.
Не к месту высказав эту оторванную от их разговора мысль, Му Цин привидением скользит в темный салон, бесшумно закрывает дверь. Загораются фары. Скрипнув шинами, автомобиль трогается с места.