37. Бессонница (1/2)

Ты мал. У тебя слабые руки и короткие пальцы. По большому счету ты не представляешь собой ничего, кроме хилого комка сосудов, нервных окончаний и неокрепших костей.

Ты отчаянно, до грудного плача, не замечая ни чужого лица, ни ног, ни того что вокруг, обвиваешь тонкими руками высокую талию. Узкую, как стебелек, но для тебя — непоколебимо крепкую. И в твоем по-детски самоотверженном объятии она становится таковой. Как Колóсс, что возвышается над мирами, уходящими и приходящими, умирающими и рождающимися.

И вдруг надежная рука невидимого Колосса опускается на твое плечо, будто хочет донести: «ты останешься здесь, со мной, не бойся, ведь я не боюсь». И от этих непроизнесенных слов вниз по хребту, самому твоему нутру, растекается тепло.

Прижимаешься теснее, ища убежище близ статной фигуры своего Бога; утыкаешься лбом в бок, как бездомное животное, унюхавшее среди прохожих будущего любимого хозяина.

В драгоценном теле, которое ты отчаянно обнимаешь, заключена вся нежность мира. И ты ластишься, тянешься, держишься крепко-крепко, потому что знаешь: если отпустишь, упадешь. Потеряешь свет и себя, пропадешь во мраке, разобьешься… Звонко!

Дзынь! Кр-р-р…

Колкий звук пронзает сонный мозг — так первая вспышка электричества при включении телевизора разбивает темноту экрана. Хуа Чэн приподнимается на локтях, игнорируя головокружение, и вглядывается в чернильность комнаты. Где он?

Легкая амнезия и полная дезориентация в пространстве, при этом четкое понимание, что забыл что-то чрезвычайно важное. Мерзкое чувство.

Зато Хуа Чэн помнит защищенность и чистый детский восторг, переполнявшие до краев во сне. Только вот после пробуждения сон кажется выдохшимся, как старые духи. Обычно все хорошее заканчивается именно так — внезапно и без предупреждения, оставляя после себя лишь…

Осколки?

Если это не было частью сновидения, Хуа Чэна разбудил звук чего-то бьющегося.

Уже более-менее соображая, где находится, и предполагая, что до утра уйма времени, Хуа Чэн скатывается с кровати и, как был босиком, идет на ощупь к двери. Врезается вытянутой рукой в косяк, грязно ругается, совсем не замечая, что делает это беззвучно, и выходит из кромешной темноты в тускло освещенный коридор.

Осматривает стены мутным спросонья взглядом. Налево или направо?

Не с первой попытки он находит верный путь, а когда наконец выруливает в зал, перед ним предстает неожиданная картина. Вернее, картина-то вполне прозаичная, но почему-то в такой час и в таком исполнении все выглядит весьма… странным.

На полу действительно осколки стекла. А Се Лянь, раскорячившись по кухонной плитке на манер игроков в твистер, пытается их собрать. Распущенные волосы то и дело падают ему на лицо, перекрывая обзор. Кончики подметают пол.

Хуа Чэн хрипит:

— Гэ-э, — затем прокашливается и повторяет уже внятно: — Гэгэ, что ты делаешь?

Вопрос из разряда «тупые», но на большее Хуа Чэна не хватает. Давно он не отрубался настолько глубоко, чтобы быть таким осоловелым после подъема.

Се Лянь поднимает голову в сторону коридора и опасно пошатывается из-за неустойчивой позы.

Хуа Чэн в два больших шага преодолевает разделяющее их расстояние и тянет потерявшего равновесие Се Ляня на себя, вверх. Аккуратно ставит на ноги и, удерживая за плечи, чтобы тот не упал, отводит подальше от места происшествия.

— Осторожнее.

Под разбитым стаканом блестит внушительная клякса воды, отражая приглушенный свет и маскируя опасные фрагменты.

Се Лянь не выглядит сонным. Он моргает то ли испуганно, то ли удивленно, как будто забыл, что, помимо него, в квартире есть кто-то еще, и молча взирает на пришельца.

У Хуа Чэна на языке крутятся десятки фраз, но звучит лишь одна:

— Гэгэ, я все уберу.

Что-то меняется, кажется, что это освещение, но нет. Оно прежнее. А лицо Се Ляня странно напряжено. Определить, что это за эмоции, почти невозможно, да Хуа Чэн и не ставит себе такую задачу, потому что в следующее мгновение его застают врасплох выталкивающие с кухни руки. Се Лянь пихает мягко, но настойчиво и, по правде сказать, напрягись он сильнее, Хуа Чэн бы уже летел на встречу с керамогранитом.

— Не надо! Иди в кровать. Я тебя разбудил? Конечно, разбудил… Извини, пожалуйста. Вот криворукий… Сейчас все исправлю. Мне не нужна помощь!

Хуа Чэн отступает на шаг, для того чтобы перехватить взвинченного Се Ляня за запястья. Под левой ладонью угадывается ремешок фитнес-браслета.

Две фигуры застывают друг напротив друга в борцовской стойке, из которой не двинуться ни туда ни сюда, чтобы не причинить кому-нибудь неприятные ощущения. Они встречаются взглядами, ведя безмолвный диалог — сначала напористый, но затем все тише, тише…

В глазах Се Ляня читается смесь раздражения, беспомощности и усталости, как будто он не стакан разбил, а, по меньшей мере, затопил все двадцать девять этажей под собой, и косметический ремонт им уже не поможет. Хуа Чэн вздыхает, прогоняя отголоски сонливости, и со всей аккуратностью, на какую способен, опускает руки, все еще сжимающие запястья Се Ляня.

— Ничего страшного не случилось, — говорит он примиряюще. — Гэгэ, позволь прибраться. Пара минут, и все будет чисто.

Се Лянь обреченно кивает, низко опустив голову — точно в его мире гравитация несоизмеримо больше привычной для землян и он вот-вот рухнет под тяжестью собственного веса.

Никто не учит — а если и учит, Хуа Чэн, вероятно, прогулял все занятия — как вести себя в ситуации, когда человек перед тобой… Такой. А когда Се Лянь — такой? Лучше сказать что-нибудь успокаивающее или промолчать; уйти и не напрягать или остаться? Каждое действие или бездействие может иметь последствия, которые никто не в силах предугадать.

Все идеи кажутся нелепыми, неподходящими, банальными, навязчивыми. А просто обнять, как сделал бы сам Се Лянь… Для этого надо быть в значительной степени смелее.

Поэтому вместо полноценного объятия Хуа Чэн мягко тянет запястья Се Ляня к своей груди, к солнечному сплетению, и там и оставляет, пока крепко сжатые кулаки не превращаются в раскрытые ладони. Может, это все же немного нелепо, но теплый взгляд из-под ресниц вселяет уверенность, что это было неплохим решением.

— Еще ночь, — шепчет Се Лянь.

— Знаю, — ответ звучит так же тихо.

— Тебе надо спать.

— Демоны, вроде меня, мало спят.

Се Лянь фыркает и вскидывает брови, удивленный заявлением.

— С чего это Сань Лан стал демоном?

— А на кого я сейчас похож? — Хуа Чэн пытается угадать, как выглядит после подъема, и картина рисуется не самой радужной.

— На взъерошенного птенца, — усмехается Се Лянь и отнимает руки от груди Хуа Чэна, чтобы по-хозяйски заправить ему волосы за уши. Жест этот очень родительский, и все же от него перехватывает дыхание. — Вообще-то, я как раз пил снотворное, а потом…

Се Лянь немного отстраняется — окинуть взглядом свой погром. Хмурится, но быстро подносит указательный палец к точке между бровями, где образовалась недовольная морщинка, и задумчиво ее потирает.

— Гэгэ, надень, пожалуйста, тапочки, — советует Хуа Чэн, ощущая, как к правой ступне уже что-то прилипло — повезет, если крошки.

***

И ведь недаром прошли те месяцы в стенах G.C.I. с ведром и шваброй наперевес…

Хуа Чэн не только убрал осколки, но и профессионально надраил пол, вымыл оставшуюся после чаепития посуду и до скрипа протер столешницу, после чего с педантичностью потомственного дворецкого расставил салфетницу, перец, соль и прочие безделушки.

Тем временем Се Лянь сидел на диване, отказываясь идти в спальню и внимательно наблюдая за уборкой. Что же интересного он нашел в Хуа Чэне, который, сидя на корточках, выжимал тряпку или расставлял вещи по местам? Узнать не дано. Хотя, если бы монотонное представление навеяло на Се Ляня желанный сон, покорный слуга национального принца мог бы считать это личной заслугой.