29. Дружба (2/2)

Самое чуткое создание из ныне живущих. Названное самым мягким именем на свете. Он волшебным образом возвращает волю к жизни.

— …ох, напрасно ты ничего не рассказал мне, Сань Лан…

Забывшись, Хуа Чэн теряется, но лишь на мгновение.

— Я боялся напугать гэгэ.

В трубке повисает тишина. Возможно, сейчас Се Лянь задумчиво щурится. Или хмурится. Хуа Чэну нравится угадывать его выражение лица вот так, на расстоянии.

— Мне стоило быть внимательнее, — слова приглушенные, едва различимые.

Хуа Чэн с резко напомнившей о себе тревогой облизывает сухие губы.

— Что ты имеешь в виду, гэгэ?

Но Се Лянь переводит тему:

— Я подумал, раз мы уже в таких отношениях…

— О… О-о… — Хуа Чэн не замечал у себя предрасположенности к заиканию, однако в данную секунду он представляет собой тяжелейший клинический случай. — О-отношениях?

— Сань Лан? Опять со связью что-то?

Свободная рука тянется к лицу в жесте неконтролируемого фейспалма. Главное, при личной встрече, если та вообще случится, не начать глотать звуки. До этого дня, вроде, получалось.

— Наверное, неполадки у оператора, — пользуется вовремя предоставленной отмазкой Хуа Чэн.

— А сейчас меня слышно?

— Слышно, гэгэ.

— Так вот, мы ведь с тобой не только поклонник и певец. Мы друзья, разве нет? — рассуждает Се Лянь, а Хуа Чэн напряженно внимает. — Знаешь, среди моих друзей есть те, кто слушают мои песни ради удовольствия, что не мешает им оставаться моими друзьями. Если бы я был шеф-поваром в ресторане, друзья приходили бы отведать мои блюда, верно?

— Верно.

— Ладно, пример с шеф-поваром неудачный… Я ужасно готовлю.

Хуа Чэну не удается сдержать смешок.

— Гэгэ, ты преувеличиваешь.

— О-о, поверь, — теперь хмыкает Се Лянь, — ты просто не пробовал мою стряпню.

«А хотелось бы попробовать», — застревает внутри невысказанным желанием. Произнести подобное вслух — слишком… Хрупкое равновесие едва пришло в норму.

— Предположим, я рисую, — вернув тону серьезность, продолжает Се Лянь. — Неужели мои друзья не ходили бы на мои выставки или не вешали дома понравившуюся картину лишь из опасения, что я приду к ним в гости и увижу свою работу?

— Конечно нет. Это было бы глупо с их стороны. И обидно для тебя.

— Вот именно, Сань Лан! Можно быть поклонником и одновременно другом. Здесь нет противоречий. Поэтому больше никогда не думай, что чем-то меня напугаешь. Договорились?

Се Лянь говорит так, будто действительно не произошло ничего из ряда вон выходящего. Будто все хорошо. Будто между ними нет и намека на неловкость. Каждое слово фактически убеждает: все в порядке. Я нравлюсь тебе. Это нормально. Я миллионам нравлюсь. Ничего тут такого необычного…

И Хуа Чэн, убаюканный размеренными рассуждениями, почти верит, что его ситуация вполне стандартная и ему больше нечего скрывать. Почти нечего.

Кроме одинокого детства, где Се Лянь — единственный и самый близкий. Кроме тысяч фантазий, где они вдвоем утопают в мягкости постели.

Кроме того факта, что Хуа Чэн думает о Се Ляне больше, чем о ком-либо другом. Больше, чем о самом себе…

Се Лянь не представляет, насколько сильно его могла бы напугать вся правда. Он бы не захотел быть в нее посвящен. Никогда.

Однако кое-что Хуа Чэн все же считает нужным проговорить.

— Гэгэ, но я ведь не только слушаю твои песни, — и оперативно поясняет: — По твоим интервью я учил диалект, потом участвовал в отборе в команду, а…

— И что же здесь криминального?

«Ничего», — ответ напрашивается сам, но у Хуа Чэна немного иное мнение.

— То, что я не признался тебе в этом раньше. Получается… я солгал следствию.

Вдруг Се Лянь смеется. Звонко и весело. Непонятно над чем именно (вероятно, над неуклюжей острóтой?), но этот ласковый смех рождает внутри Хуа Чэна мириады пламенеющих звезд и заставляет чувствовать что-то… Наверное, принятое называть радостью.

— Гэгэ…

— М?

Что может быть банальнее, чем возвращаться к обсуждению дел в такой момент. Но, во-первых, дела все равно следовало обсудить, а во-вторых, Хуа Чэн не уверен, что, если Се Лянь продолжит в том же духе, он не выдаст свою любовь с потрохами.

— О каком условии говорил Ши Уду?

— Ах, это… — Се Лянь отвечает с неохотой. — Я кое-что ему задолжал, пришло время вернуть долг. Рано или поздно я бы это сделал. Ты ни при чем, не волнуйся.

— Но…

— Сань Лан, пожалуйста. Мне, как твоему другу, будет приятно, если ты согласишься. Я не сомневаюсь в твоем успехе.