18. Обаяние (1/2)

Все заняты Се Лянем — спрашивают, как продвигается подготовка альбома, смеются, пользуясь случаем делают забавные селфи для официального Вейбо и периодически бегают по залу, точно детсадовцы играя в догонялки.

Застывший в состоянии крайнего смятения Хуа Чэн игнорирует всеобщее веселье. Какое-то время он не в силах отвести от Се Ляня, так резко отличающегося от себя вчерашнего, взгляд. Не в силах до того момента, пока не осознает — насколько, должно быть, глупо и странно выглядит со стороны. Если кто-то заметит его сумасшедшие глаза…

Медленно, чувствуя себя по меньшей мере горбатым Квазимодо, вынужденным прятаться под сводами Нотр-Дама, Хуа Чэн отходит к полюбившемуся месту у стены и прячется в спасительном телефоне, где принимается бездумно обновлять ленту.

Лишь бы занять чем-то непослушные глаза. Лишь бы они не косились туда — на беспорядочную кучу планет, притянутых животворящим Солнцем. Хуа Чэну там нет места. Среди горячей Венеры, многоликой Земли и даже стылого, как мертвец, Урана он не кто иной, как Плутон, безжалостно вычеркнутый из системы за отклонение от несуществующей нормы. Ему предначертано летать по самой далекой орбите, один на один с безразличным космосом, без права на помилование.

А Се Лянь и не подозревает, какая эпопея разворачивается у него под носом. Он привычно раздает ласку и внимание каждому в радиусе досягаемости и искренне, без какого бы то ни было умысла радуется производимому эффекту. Не возникает сомнений: он знает, что его безусловная открытость сводит с ума миллионы, и пользуется этим. Но ему можно. В правильных руках опасное оружие спасает, а не губит.

Фанатская среда полнится как слухами, так и совсем правдивыми историями о том, что получить объятия национального принца, несмотря на его бешеную популярность, — вполне исполнимая мечта. Главное — оказаться в нужном месте и в нужное время.

Был случай, одной юной фанатке после спетой совместно на концерте песни достался поцелуй руки. Фотографии этого эпизода мусолили не один месяц — и млея, представляя себя на месте той счастливицы, и злословя, что «уродина не заслужила такого жеста». Ревновать к четырнадцатилетней девочке Хуа Чэн считал ниже своего достоинства, но картинка склонившегося для поцелуя Се Ляня отпечаталась в голове намертво.

Хуа Чэн из кожи вон лезет, чтобы блюсти мысли в целомудренной чистоте, но он никогда не мог отказать себе в одном — повоображать, как бы это было у него: на фансайне, на концерте или еще где-нибудь… Как он подошел бы обязательно с самым красивым букетом цветов. Сказал бы что-то глупо-романтичное вроде: «Вы освещаете мою жизнь. Я так рад, что родился в этой стране и в это время, потому что могу увидеть вас», и все в таком духе. (На откровенное признание в любви, даже по-фанатски, не хватило бы смелости). И после этого было бы самое желанное — поцелуй. Хуа Чэн поднес бы к губам изящные пальцы и… Получил бы свою безгранично большую и невыносимо крохотную частицу счастья — длиной в несколько долей секунды. А память услужливо растянула бы этот момент на десятилетия.

К несчастью, на концерт и фансайн попасть так и не удалось: сначала было далеко и не было денег, а потом — просто не было денег. Но теперь… Теперь только семь-восемь шагов сделать, влиться в толпу, посмеяться над чьей-то шуткой и вот — Се Лянь прижмется виском к виску, чтобы сделать фото на фронталку, коснется шеи…

Но Хуа Чэн стоит. Он будто приклеился к полу. А страх и смущение с аппетитом пережевывают внутренности и прекращать свою трапезу не планируют.

— Ты что? — Ян Ли — вылитая бойкая староста класса, волнующаяся о социализации новичка — вырастает рядом. — Давай к нам.

— Мне тут нормально, — уверяет Хуа Чэн и, не придумав ничего оригинальнее, добавляет: — Голова болит.

— Ты какой-то бледный, — аккуратные бровки озабоченно хмурятся, а уже знакомая ладонь ложится на лоб. Хуа Чэн и запротестовать не успевает, лишь слегка отстраняется — лимит терпимости к чужим прикосновениям исчерпан на месяцы вперед. — И горячий. Не заболел? Может, таблетку?

— Нет, все хорошо.

Чувство скользящего по лицу цепкого взгляда заставляет повернуться. Но никто в их с Ян Ли сторону не смотрит.

— Ты, случайно, не расстроился из-за моих слов?

Хуа Чэн задумчиво протирает заляпанный отпечатками экран смартфона о штанину и прячет телефон в карман.

— С чего бы? Ты же мне нагадала любовь до смерти.

Любовь, которая будет меня жрать изнутри, пока я не сдохну, — злорадствуя над самим собой, мысленно комментирует сказанное Хуа Чэн и едва сдерживается, чтобы не взглянуть на него.

Идиот. Не хватало так глупо спалиться.

Ян Ли вздыхает с пониманием и участливостью, что создается впечатление, будто они делят какой-то печальный секрет, и качает головой. Это начинает раздражать.

— Ян Ли, я…

Едва Хуа Чэн собирается растолковать, что волноваться о нем не стоит и вообще нужно оставить его в покое, как в зал степенно вплывает хореограф Мэй. Именно вплывает. А потом гаркает так, что сразу ясно — он не боится сделать кого-нибудь из танцоров заикой.

— Бестолочи! — он по очереди осматривает присутствующих. — И Се Лянь, — добавляет мягче и приветственно кивает головой. — Почему не разминаемся, товарищи?