XVII (2/2)

Тот судорожно кивает, будто долгое время ждал этих слов, которые помогут ему принять окончательное решение в своих намерениях. Он тянется к мужчине, обнимает за шею крепко-крепко и вдыхает родной аромат, что способен успокоить и напомнить о доме. О месте, где о слове «боль» никто и никогда не слышал.

⚔ ⚔ ⚔

olafur arnald — reminiscence

На мгновение кажется, словно время вокруг них останавливается, и Чонгуку, слегка сбитому с толку, действительно чудится, будто стрелки больших часов замерли на месте. Юнги ничего не говорит, сидит на ступенях, лениво подперев подбородок кулаком, смотрит на брата немигающим взглядом и ждёт, пока тот выдаст что-нибудь ядовитое и обидное, что только масла в костёр ненависти подольёт. Оба чувствуют, насколько большая и глубокая яма выросла между ними за эти полгода, и оба понимают, что нисколько не скучали. По крайней мере, Чонгук точно, а вот Юнги просто старается засунуть свои чувства куда поглубже, ведь растоптать их за это время не удалось. Воздух между ними накалён до предела, можно задохнуться, но они этого не чувствуют, продолжают смотреть, словно в детские гляделки играют, кто первый глаза слезящиеся закроет. Чонгук делает медленные, однако уверенные шаги, да Юнги и не дёргается, продолжает сидеть на месте, как будто на него сейчас не идёт преданный брат, искупавшийся в чужой крови.

Чонгука одолевают противоречивые чувства: с одной стороны, его дрожью бьёт от ядовитой ненависти, посылающей колючие вспышки в руки, которые готовы порвать предателя на части. А с другой — расчётливый разум шепчет успокоиться, ведь без Юнги Чонгук не восстановит справедливость, не заставит народ услышать правду и поверить в неё. Когда до брата остаётся два шага, он останавливается, сжимая кулаки, на которых багровые пятна, словно искусные рисунки застыли и, кажется, теперь ничем не отмоются. Юнги слегка поднимает голову, чтобы посмотреть в чернильные глаза напротив, и поджимает губы, надломлено улыбаясь братцу. Он выглядит так, как будто даже пушечный выстрел его не напугает. Чонгука выкручивает изнутри от этого деланного спокойствия, потому что старшего не обманут чужие очи, от которых мраком и подавленностью разит за километры. Он понимает, что Юнги не боится его, знает, что тот не убьёт, по крайней мере не сейчас. Руки от боли сводит, как хочется схватить его, в стену впечатать, лицо разбить до кровавого месива, задушить, утопить, сжечь — Чонгук хочет превратить его в пыль, но понимает, что это в нём говорит ненависть. А она никогда не приводила ни к чему хорошему.

Чонгук смотрит на него, а Юнги видит, как в этих глазах мелькает темнота. Она и раньше была там, только в тысячу раз сильнее, унизительнее сверкала, а теперь сквозит трещинами разочарования. У него внутри всё горит адским пламенем, душа, превратившаяся в маленький жалкий комок, сгорает дотла, оставляя после себя только пепел — стоит Чонгуку подуть, от него ничего и не останется. Юнги кажется, что брат сейчас его одним взглядом сожжёт, оставив обугленные кости у трона лежать. Тот заглядывает так глубоко, что невольно хочется убежать от этого мрака, ужаса, потому что Юнги понимает: сердце Чонгука окончательно чернилами пропиталось и теперь мглой отравляет других. Брат нисколько не изменился, не сломался под гнётом чужой Империи, оставшись с ней один на один, выиграл эту схватку, а его любимым делом наверняка осталось подчинение. Но Юнги больше не подчиняется.

— Что это? — внезапно спрашивает Чонгук тем голосом, который он ожидал услышать: хриплым, непоколебимым и требовательным. — Как ты посмел?

Только сейчас Чонгук замечает, насколько роскошно выглядит брат, в отличие от него самого, грязного, заляпанного и увязшего в чужой крови. На Юнги чёрная рубашка, блестящие серьги, ремни, украшающие талию — всё, что делает его в тысячу раз величественней. Но пара вещиц ранят Чонгука особенно сильно: драгоценные перстни его отца переливаются при тусклом свете факелов. Он чувствует прилив дикой злости, которую даже светлый разум не в состоянии остановить. Он сам никогда не позволял себе надевать отцовские украшения, даже корону не трогал, хотя та всегда была рядом, а Юнги взял чужое, осквернил, пальцы украсив, и ни капли стыда в его глазах Чонгук не видит, только игривые искры, переплетающиеся с непонятным чувством. Обида? Печаль? Чонгук не верит этому, потому что для него прежний Юнги давно мёртв.

— Мне идёт, не находишь?

Чонгук не сдерживается, выпускает демона наружу, в один прыжок оказывается рядом и с силой хватает его за чёрные вихры. Юнги не двигается, послушно запрокинув голову, и блестит красными от слёз глазами, в которых Чонгук читает: ударь, только посильнее. И бить сразу не хочется. Окровавленная рука так и замирает в воздухе, готовая сломать чужую челюсть. Чонгука всего передёргивает от этой грязи, которую он раньше считал своим братом, поэтому и трогать его желание пропадает — он болезненно сжимает волосы в кулак и толкает Юнги лицом на землю, чтобы тот упал со ступеней. Юнги смеётся, еле слышно и ужасающе, лежит на мраморе, слёзы по полу размазывая, а перед глазами грязные сапоги мелькают, готовые в любой момент пнуть его, выбить из него всё дерьмо, потому что выбор у него теперь небольшой: либо прими, либо сдохни. Другого Чонгук не потерпит.

— Мы столько соли с тобой вместе съели, — старший присаживается на корточки, хватает Юнги за волосы снова, встряхивает над полом и лицо кривит от отвращения. — А ты меня предал при первой же возможности, на бесполезную корону променял. Знаешь, за такое смерть будет твоим спасением.

— Как предсказуемо, — Юнги больно, но он по-прежнему улыбается, от глаз чужих взгляда не отводит, будто сгореть не боится. — Я и не ожидал услышать что-то другое от тебя, когда ты вернёшься.

— Ждал меня? — Чонгук похож на палача, присевшего в последний раз жертву помучить.

— Конечно, — хихикает Юнги, медленно скользнув ледяной ладонью по кулаку брата, сжимающего волосы, а Чонгуку кажется, будто он руку в снег окунул, отчего теперь пальцы больно покалывает. — Я знал, что ты не умрёшь, знал, что ты за своим вернёшься. Спасибо, что дал мне почувствовать себя нужным на эти полгода.

Глаза Юнги плачут, а сам он чувств не выражает, в куклу превратившись, молчит, улыбаясь покусанными губами, да смотрит на то, как по Чонгуку стреляют разные эмоции, вынуждая то удивлённо брови поднимать, то зубами скрипеть от адской ярости.

— Завёл свою выдуманную шарманку про то, насколько был обделён в детстве? Вот оно в чём дело, — Чонгук в отвращении вихры отпускает, отталкивает его от себя и на ноги поднимается, руки отряхивая, словно в луже грязной искупался. — Я думал, ты вырос. Я надеялся на это, когда держал тебя рядом с собой как достойную замену. А ты просто хорошо играл. Браво, Юнги. Без меня ты превратился в окончательное ничто, а знаешь, кто виноват во всём?

— Знать не хочу, — он соскребает себя с пола, поднимается на ноги, двигаясь неестественно, будто на плечи давит что-то тяжёлое.

— Знаешь, — сорвавшись с места, Чонгук его в воздух поднимает за ворот чёрной рубашки, проносит пару метров и в стену впечатывает. Юнги машинально пальцами в мускулистые плечи упирается, давится от воздуха, которого стало катастрофически мало. — Твой долбанный отец, у которого одна-единственная мечта: чтобы ты задницу свою на трон усадил, потому что он сам этого сделать не смог. Слишком ничтожен.

— Заткнись, — плюёт он, блеснув ненавистью на дне чёрных глаз. — Говори всё, что хочешь обо мне, но не смей трогать моего отца. Иначе я тебе язык вырву.

Чонгук не выдерживает, прыскает со смеху, но тут же возвращает пугающую маску на лицо.

— Почему же ты так печёшься о своём папочке, который ни на что не способен? Который давно исчез бы, если бы не жил в замке под моим покровительством? Перестань деланно защищать его, уродец, я знаю, что в тебе нет ни капли светлого! — Чонгук злостно впечатывает кулак в стену рядом с чужим лицом. — Тебе просто некого защищать, потому что у тебя никого нет. Никого, понимаешь? Своими поступками ты всегда отталкивал людей от себя. Я тебя презираю.

— Давно начал? — усмехается Юнги, чувствуя, как от мёртвой хватки немеют плечи. — А я вот тебя с детства ненавижу, — голос начинает дрожать, а по бледным щекам срываются солёные слёзы, будто ядом пропитанные. Юнги ведёт, он не понимает, что говорит, потому что обида захватывает его изнутри, рот ему закрывает и сама верещать начинает, желая Чонгука растоптать так же, как он постоянно делал это с Юнги, сам того не замечая. — Я разочаровался в Леодрафте, братец. Потому что они оставили тебя в живых.

Чонгук не двигается, осознав, что точка невозврата между ними только что оказывается достигнутой. Их отношения перечёркнуты намертво, закопаны в той самой яме между ними, где ещё осталось место для одного: либо он Юнги туда сбросит, либо сам ляжет. В тишине Чонгук слышит треск: вот так, думает, ломается сердце, которое, казалось бы, уже давно изжило себя.

— В тебе святого ничего нет, — хрипит Чонгук, сдерживаясь из последних сил, чтобы не заплакать, хотя Юнги уже видит застрявшие слёзы.

— Я знаю.

Слова заканчиваются у обоих, поэтому Чонгук, зло пнув брата, отпускает его и отшатывается в сторону, чувствуя, как ноги немеют. Юнги на месте остаётся, затылком уперевшись в стену, и вытирает лицо мелко трясущейся пятернёй.

— Прежде, чем я тебя уничтожу, скажи мне, зачем ты начал войну? Ты же знаешь, что не сможешь, — Чонгук потирает горящие кулаки, наблюдая за тем, как Юнги пытается на ногах устоять. — Сам на дно опустился, народ тоже тянешь? Хочешь разрушить всё то, что мы так долго строили?

— Ты это дерьмо заварил, в котором Праосвен утонул, поэтому самым лучшим выходом было напасть до того, как Леодрафт окончательно уничтожит нас, — Юнги гордо поднимает голову. — Я хотел этой войны так же, как и ты, потому что до последнего жил с мыслью отомстить за твою семью. Просто в последний момент осознал, что я тебе совсем не нужен, — видит, как Чонгук порывается что-то обидное метнуть, — замолчи, Чонгук, замолчи, дай мне сказать! Я копил это в себе, топил до последнего, но ты... ты всё испортил. Ты уничтожил меня.

Голос Юнги гремит в зале, заставляя Чонгука непроизвольно ёжиться, словно что-то страшное творится. Каждое слово оплеухой бьёт, заставляет глаза распахнуть, что и его вина тоже здесь есть; не только обстоятельства и отец сделали из Юнги монстра.

— Сейчас мне уже всё равно, — он разводит руки в стороны. — Хочешь, убей, хочешь, ненавидь, хочешь, унизь, но слов своих о том, что ты клан сжёг той ночью, чтобы корону получить, назад не возьму. Как ни проси. Лгу я или нет — сам не знаю, потому что хочу тебе верить, твои глаза на пепелище никогда не забуду, но ненавижу тебя до дрожи. Отец мне рассказал, как дело на самом деле было, — Юнги шмыгает носом, смотря, как старший трескается на кусочки. — Не знал, что ты мне лгать будешь. Не поверил ему сначала, а потом всё понял. Ты — змея, Чонгук, которую мы пригрели на груди, вот только теперь клыки бы твои ядовитые вырвать и уничтожить, чтобы нас не отравлял. Это ты меня уродом называешь? Ты сам тот ещё подонок.

Каждая фраза — как острая стрела — протыкает его насквозь. Он думал, что всё самое ужасное уже услышал, но, кажется, слышит только сейчас. Сердце тормозит, отказываясь биться, руки опускаются, а слёзы, наоборот, в бой рвутся, желают вырваться, потому что слишком долго таились. Чонгук глубоко вздыхает, чувствуя, как внутри всё содрогается.

— Я рад, что ты послушал своего отца, — единственное, что произносит он после длительного молчания: Юнги будто выдохся после своего монолога, выращенного в заточении. — Только вот незадача: он далеко не тот, кого стоило бы слушать.

— Замолчи! Не говори ни слова, Чонгук, заткни свой рот! Я не хочу тебя слышать! — в исступлении кричит Юнги, и из-за колонн и мрака вдруг выходят стражники, всё это время наблюдавшие за действом. Чонгук даже среагировать не успевает, как его хватают, заламывают руки, заставляя согнуться, больно по спине ударяют, чтобы преклонил колено перед правителем. А Юнмён, краем губ улыбающийся, корону с трона хватает. — Думал, всё вернётся на свои места с твоим приходом? Очнись, не всю жизнь тебе людьми помыкать.

— Убери свои грязные руки, сука! — Чонгук брыкается, замечая, как Юнмён потирает отцовскую корону и надевает на голову Юнги.

Чонгук понимает, что вырываться бесполезно — их пятеро, держат крепко, пинают, заставляя внутренности сжиматься, да и разговор с братцем высосал из него последние силы. Юнмён приносит длинную мантию с пантерой, которую Юнги и носить-то не достоин, — Чонгука аж выкручивает от животной ярости — накидывает на узкие плечи товарища и довольно улыбается разбитой губой.

— Что встали? — Юнги смотрит на стражников с вызовом. — Отведите его туда, где я его никогда не встречу. На самое дно, заприте и крысам скормите.

— А что, у самого рука не поднимается убить? — выплёвывает ему Чонгук, тут же получая болезненный удар сапогом прямо в живот: на мраморный пол выпадают клинки.

— Руки марать не хочу, — язвит в ответ Юнги, с упоением смотря на то, как брат плюётся собственной кровью с разбитого рта. — Уведите и позаботьтесь о том, чтобы ни одна мышь не знала о том, что он жив.

— Да, Ваше Величество.

Чонгук не сдерживается и начинает смеяться, показывая кровавые зубы, за что получает ещё один смачный удар, от которого всё внутри сводит. Он поверить не может, как стражники, прежде за спиной стоявшие и грудью защищавшие, ныне его в грязь втаптывают.

— Стойте! — кричит Чонгук, когда его снова встряхивают над землёй, пока Юнги к нему медленно подходит и руку в волосы запускает, заставляя поднять расфокусированный взгляд. — Продолжай торжествовать, но ответь мне на один вопрос: где Чимин? — тот вдруг вздрагивает. — Где, мать твою, Чимин?! — переходит на звериный рык Чонгук, за что получает ещё один удар, от которого в глазах темнеет.

— Его нет, — холодно бросает Юнги прежде, чем отпустить волосы брата и отступить на шаг назад.

— Что, сбежал от тебя? Или ты его продал?

— Ты не понял, — Юнги вдруг смотрит как-то иначе. — Его больше нет.

В какой-то момент Чонгуку кажется, что он уже отключился и сейчас находится в полнейшем бреду, не понимая, о чём говорит сумасшедший братец, утонувший в своей лживой вере.

— Что? — еле слышно переспрашивает он, усмехнувшись. — Что ты сейчас сказал? Прекрати шутки травить, ублюдок.

— Если бы я шутил, — Юнги легко взмахивает бледной ладонью, а стражники безжалостно ударяют Чонгука, заставляя свалиться на пол окончательно. — Чимина нет и больше никогда не будет, потому что он слишком много знал. Я придушил его, — он разворачивается и падает на трон, а Чонгук резко звенящую голову вскидывает. — Он до последнего вздоха оставался твоей преданной шавкой. Я пытался уговорить его, чтобы он молчал о том, что ты жив — его видения никогда не обманывали. Но Чимин отказался, тем самым предав меня. А я предателей не прощаю. За это мне пришлось убить его тихо и безболезненно прежде, чем мой отец прилюдно отрезал бы ему башку.

— Ты лжёшь, — шипит Чонгук, не сдержавшись: начинает беззвучно рыдать, сгорбившись на земле и боли физической не чувствуя, потому что чёрная душа внутри него тлеет прямо сейчас. Юнги отнял у него самое светлое. — Ты лжёшь, сука, скажи, что ты лжёшь! — во всё горло кричит Чонгук, рванувшийся вперёд из последних сил, но пропасть между ними уже не пересечь.

— Хочешь посмотреть на то, что от него осталось? — в ответ кричит Юнги, вскочив на ноги и сорвав с головы корону, которую швыряет прямо в Чонгука. — Я слишком долго терпел! Даже сейчас, даже сейчас ты плачешь за него, но на меня тебе наплевать! Забудь про него. Его больше нет.

Чонгук не слышит ничего, только протяжный звон в ушах. Глаза застилает призрачная дымка, сквозь которую он видит Юнги, обнимаемого его послушным Цербером. Стража понимает, что лучше Чонгука увести сейчас и оставить для будущей расправы, а, может, получить разрешение и уничтожить самим. Когда его волокут по земле, оставляя на мраморе грязный след, Юнги рыдает в голос, колотя Юнмёна по спине, кусает руки, чтобы не выть так громко. Чонгук же отключается, чувствуя, как стражники особо не церемонятся с ним, таща вон из зала.