1. «Отшельник в собственном теле». (Пролог). (1/2)

«Если Бог хочет сделать тебя счастливым,

то он поведёт самой трудной дорогой,

потому что легких путей к счастью

не бывает».

(Далай-лама)

***

— Уроды! Ебанаты одноклеточные! Чушпаны хуйлоголовые! Ненавижу… Когда ж вы сдохнете, членоботы помойные!

Мирослав вытирал кровь со своего бледно-мраморного лица, плетясь в сторону дома шаткой походкой. В ушах стоял оглушительный звон, в глазах наступала кратковременная слепота — полный трэш. Он вот-ни-вот потеряет сознание, рухнув без чувств на грязный, местами выбитый асфальт. Паршивое состояние — предобморочное. Полная дезориентация пространства. Тошнит. Сильно тошнит. Стучит в висках. Знаете ли, мало приятного, когда тебя херачат по больной голове со всей дури… А теперь ещё и губа превращалась в домашний, откормленный пельмень. Трудно сделать глубокий вдох, кашлять больно. А очень хочется. В боку нестерпимо саднит от ударов чужих ботинок.

— Гнидаёбы козломордые! — Вишняков злобно фырчит под нос, поправляя испачканную куртку: продолжает сплёвывать кровь и проводит языком по зубам, убеждаясь в их полном наличии.

Вроде все на месте. Хотя бы они целы. Уже радует.

Дорога к родным дворикам лежала через гаражный малолюдный комплекс, что за последние три года разросся на несколько сотен метров. Излюбленное местечко для местной дворовой гопоты. Глухое. Тихое. Мрачное. Отшибленный кусочек земли в спальном районе небольшого городка не единожды прославлялся в криминальных сводках новостных пабликов: то бабочкой кого-нибудь полоснут, то мобилки отожмут, то тачки дорогие вскроют. Многие жители старались вечерами обходить неблагополучное место стороной, чтобы однажды не стать очередным инфоповодом для криминальных новостей. Но для Мира путь через гаражи самый кратчайший. Принципиально не хотелось тратить лишние двадцать-тридцать минут, делая большой крюк в обход комплекса.

А после того, как местный нарко-барыга Лёлик организовал себе пати-лежбище в одном из гаражей, здесь обосновалась свора отъявленных гамадрил. Каждый вечер ватага из десяти-пятнадцати индивидов быдловатой наружности устраивала попойки, «культурно» проводя свой угашенный досуг и, накуриваясь до зелёных чёртиков. Двоих Мирослав определённо знал в лицо: Гришку Лапина и Гарика Шнырькова. У последнего даже погоняло громкоговорящее — «Шнырь». На нём с восьмого класса административка висит за мелкое хулиганство и кражи. Гнида редкостная. Всегда первым лезет в залупу, а потом сливается, по типу: «ничё не знаю, моя хата с краю!». Среди своих — герой. А один — ссыкло позорное.

И во главе всей этой распрекрасной шайки-лейки стоял преинтереснейший персонаж — Денис Самойлов — сынуля директора колледжа — третьекурсник, с которым у Вишни не заладились отношения с самого первого мата. Отвратительный типок этот Денис — истинный шакал с раздутым самомнением, державший при себе банду упоротых шестёрок в качестве самоутверждения. Периодически снабжал их запрещёнкой, чувствуя свою полную вседозволенность. И, если требовалось, прикрывал за косяки перед «руководством», чтобы дружков-прислужников с треском не выпнули из шараги. А они-то рады стараться — гуськом за Дэном ходили, как шмары за папиком в надежде насосать на новенький айфон. Хотя… Кто их знает… За батькины директорские деньги можно позволить прикармливать подобных шавок, которые за тяжку ганджубаса, и хвостиком помашут, когда им скажут, и жопку по команде подлижут своему «золотому» хозяину.

И тот самый «Денис-на-хую-повис», (как за глаза называет его Мирослав), наивно думает, что славится уважением среди этих укурков. Ха-ха! Отбери у него бабло и он тут же потеряет свой шаткий авторитет.

Мерзко смотрится со стороны. Очень мерзко!

И по закону подлости Вишня частенько натыкался именно на них в самый пик угарного вайба, возвращаясь с занятий. Они специально поджидали: искали всевозможные причины для стёба — хотели тупо почесать кулаки. Опустить ниже плинтуса. По первости отбирали баблишко мало-мальское… Бывало куртку рвали, телефон прикарманивали. А потом их методы устрашения становились всё более изощрённее, пока не дошли до реального рукоприкладства. Под кайфом этим холёным спермотазоидам вообще до лампочки, кого пиздить — плевать, кто перед ними: ребёнок или старушка с клюкой. Ради повышения личного статуса «держал» района они готовы на самые отвратительные поступки. Наверное, не хватало в жизни адреналина. Небось до Витька и Стасяна-то, что учились с Мирославом в параллели кишка тонка подъехать с закидонами… они-то, вон какие крепкие — спортсмены в пятом поколении. Толкают от груди стокилограммовую штангу, хотя особо не обладают блестящим интеллектом. А зачем им нужен мозг, если есть главный и весомый аргумент — мышцы! Попробуй на них наедь или случайно «бортани» плечом где-нибудь на улице… считай, жизнь прожита бесцельно — в мясной рулет завернут и даже не подавятся.

А тут… хера ли толпой на одного не прыгать!

Вот ЧТО с них взять, если их разжиженный до состояния поноса интеллект сравним, разве что с интеллектом лесного муравья… Хотя, нет… муравьи разумные существа, а эти… эти просто — существа!

И причина агрессии отпетых упырей до банальности проста — эксцентричный Миркин внешний вид.

Вишня ещё со школьных времён отличался от сверстников внутренним бунтарством и никогда не придерживался стадного чувства. Делал так, как велели внутренние демоны, а ни как требовали от него взрослые. Всегда жил вопреки течению времени и пространства, устанавливая собственные неписанные правила для самого себя… Во всём. Шёл напролом. Оттого и был неким затворником, оставаясь в стороне от остальных. В особенности терпеть не мог слащавую пафосность в одежде: все эти ботиночки, надроченные до зеркального состояния и стрелочки на брючках, как у первоклашек.

Гадость!

В то время, как сегодняшние одногруппники по большей части щеголяли в спортивных «найковских» костюмах или накрахмаленных рубашках, Мир ежедневно взрывал шаражный хит-парад моды своим несменным эпатажем, нечто напоминающим распиздяйский лук. Всегда носил широкие джинсы, обязательным атрибутом был широкий кожаный ремень с бляхой в виде черепа; обожал обтягивающие водолазки на теле, и в особенности, рубашки оверсайз нараспашку. А его стройные ноги венчали массивные фирменные кроссовки, либо камелоты на высокой платформе с металлическими шипами и набойками. Иногда мог позволить себе прийти на пары в готическом свитшоте с принтом скалящегося демона, на что пожилые, с советской закалкой педагоги молитвенно перекрещивались, и исчезали в учительской с вопящим причитанием:

— Свят, свят, свят!

Длинные ниже плеч волосы, собранные в аккуратный хвостик на затылке, предавали образу Мира особенный, неподражаемый шарм. Вот только серьги в обоих ушах в виде маленьких серебристых крестиков никого не оставляли равнодушным — становились поводом для всевозможных насмешек и заспинного змеиного шипения. Видя замкнутость и отстраненность парня, одногруппники частенько над ним посмеивались, считая шизером. Некоторые ребята за глаза называли ряженой куклой в стразах, прожигая ехидными взглядами в его спине дыру ядовитой неприязни:

— Ха, сари вон на того поцыка с хвостом — у него серьги в ушах… Точно пидр! Мож наебнём после пар?

— Да нах надо. Не хочу о таких даже руки морать… Поверь, его и без нас наебнут.

А как же без этого! Волосы и серьги… Прям-таки оскорбительный плевок в лицо современному обществу.

Вишняков спокойно реагировал на подобные эпитеты в свою сторону, поскольку на злопыхателей выработался нехилый иммунитет ещё со школьной скамьи. Начиная с пятого класса, мальчишки частенько его подтрунивали: подбегали со спины и исподтишка дёргали за волосы, обзывая девочкой Мирославой. Поначалу ломало до слёз… Сбегал со школы, прятался, не хотел возвращаться, но никогда никому не жаловался: терпел. В себе носил обиду. Грыз ногти до крови, но терпел. И в какой-то момент душа словно очерствела — превратилась в камень. Стало на всё абсолютно наплевать. Ненавидят? Плевать! Не хотят контактировать? Вдвойне плевать! Ему вполне лайтово в своей собственной ограниченной зоне комфорта, в которой нет посторонних, ненужных личностей. Он и не собирался никого туда впускать, оставаясь за закрытой дверью своей уединённости. Ему так проще. Спокойней. Теплее.

А вот девчонки в колледже думали иначе, отмечая для себя, насколько «Вишенка» круто выглядит — «таки секс в чистом концентрированном виде», хотя не строили на счёт него романтических планов — не видели в нём Альфа-самца или принца на белом коне, наблюдая за ним особую скрытость и закомплексованность. Они любили таких, как профинансированный ушлёпок Дэнчик — распальцованных, а главное, выгодных.

У Мира частенько происходили стычки с преподавателями из-за нестандартного облика, нарушающего общепринятый образовательный дресс-код. Директор даже несколько раз грозился выгнать первокурсника взашей, если тот не приведёт себя в порядок: не подстрижётся и не вытащит из ушей, как он выразился однажды: «гомосячьи побрякушки, порочащие честь заведения». Без директорского ковра не обходилось ни дня. Но парню абсолютно «пох» на суждения со стороны — он любит себя таким, какой есть. Он хочет быть свободным от узколобых правил, по которым всех учат жить с раннего детства. Выгонят? Вообще похер! В другую шарагу пойдёт доучиваться. Всё равно планирует свалить из этого сраного города в ближайшее время, начав жизнь с чистого листа.

Мать поначалу тоже не поддерживала изменения во внешности сына, журя его за проколотые уши. «Мужчины не ходят с двумя серёжками! Сними не позорься!» — заевшей пластинкой твердила она с утра до вечера. Даже телефон отбирала и прятала, думая, что Мирчик образумится, изменится, просветлеет мозгами — решила таким образом шантажировать. Но парень ни в какую не шёл на компромиссы, ведь всегда привык отстаивать собственное мнение. И пофиг, если его личные предубеждения не совпадали с утверждениями других — всё равно сделает по-своему.

Кому не нравится, пусть от злости расплавится!

А ядовитая фразочка: «Поясни за шмот!» впервые прозвучала в сторону Вишни от того самого Дениса Самойлова в коридорах учебки ещё в начале первого курса. Директорский отпрыск решил при всех показать свою мнимую «я-же-круть», за что был вероломно послан нахуй, неумеющим отмалчиваться Мирославом. А Дэнчик о-очень обидчивый чувак оказался… Ох, как не любит, когда его открыто посылают нахуй подобные «мразотыши», поэтому кипящая месть не заставила себя долго ждать: решил он со своими шакалятами после пар проучить наглеца, встретив в тех самых злосчастных гаражах.

— Вот смотрю на тебя утырка, и понять никак не могу… — Дэн засунул руки в карманы джинс, яванским павлином выпячивая грудь. Двое коротко стриженных парней молча стояли позади него, и пока что не вмешивались в диалог. — Ты правда шизоид, или прикидываешься? Вообще бесстрашный? Или просто конченый?

— А я смотрю, ты без охраны никуда? И в туалет, небось, без них не ходишь? — Мир притормозил, поправляя сползающую лямку рюкзака. — Или у вас троих свидание намечается, а я помешал?

— Ага! Свидание… оно самое, — ехидничает Самойлов, с хрустом разминая наманикюренные пальцы. — Моего кулака с твоим еблом. А то тут один заднеприводный очень сильно напрашивается.

— А-а… Это ты про себя, наверное? — с сарказмом, прыская в сторону. — Ну, извини, я не знал. Сочувствую. Только можно я в этом не буду участвовать? А то, боюсь, моя психика не выдержит такой жёсткой групповухи.

Вот нет, чтобы лишний раз промолчать… может, оно как-то бы и устаканилось. Но Мир вообще не из тех психотипов, которые умеют держать язык за зубами в случае нарушения границ его личного пространства, поскольку неосознанно включается внутренний защитный механизм. Как и следовало ожидать — через минуту парень лежал на асфальте и закрывал лицо руками, блокируя удары чужих кроссовок. Именно с тех самых пор всё и началось: конфликт с Денисом перерос в сладкую взаимную ненависть и каждодневную вражду.

— А теперь слушай сюда, гнида готическая! — сидя на кортах возле избитого парня, Самойлов крепко держал в кулаке его густую косичку. — Теперь ты будешь каждый день видеть меня и огребаться. Огребаться и видеть только меня. Я тебе в колледже жизни не дам, уродец. Обещаю. А еще раз откроешь свой поганый рот, пидрила, закукарекаешь по полной, уяснил? — и с отвращением харкается в сторону.

— Да пошёл ты! — кряхтит Вишня, пытаясь отцепить пятерню Дениса от своих волос. — Я тебя не боюсь. Ни тебя, ни твоих шестёрок.

— Да-да-да, — ёрничает мажорик, скалится. — Я тебя предупредил, чепушило. Просто постарайся не попадаться мне на глаза. Глядишь, жив останешься. Но знай, с этого самого момента ребята будут провожать тебя домой после пар каждый божий день. А теперь скройся! — выпрямляясь в полный рост. — А ещё лучше… вскройся! Всем от этого станет лучше.

И понеслось.

***

Болезненно перекидывая ремешок школьной сумки на менее побитое плечо, Мирослав сильнее натягивает капюшон кожанки на голову: пытается спрятать изувеченное лицо, приближаясь к подъезду старенькой обшарпанной пятиэтажки, вросшей во дворе среди высохших и почти облысевших деревьев. Не хотелось лишних соседских пересудов… и, уж тем более, слюнявой жалости с их стороны. Чхал он на всю эту заботливость. Ну, пожалеют… Ну, якобы посочувствуют… А дальше-то что? Проблема исчезнет и всё прекратится? Нет, не исчезнет. Не прекратится. А сплетен и хейта прибавится вагон, и маленькая тележка. Ещё и обвинят во всех несметных грехах.

Да пошли они все!

На разноцветной детской площадке неподалёку громко резвилась малышня, у соседнего подъезда словно стражи на параде сидела гвардия любопытных старушек. Пенсионерки кинули молчаливый взгляд в сторону Мира, покачали головой, о чём-то меж собой перешепнулись, видимо осудили за внешний потрёпанный вид, и продолжили считать свои гробовые накопления.

— Вишня?! — сипловатый голос позади и резкое прерывистое дыхание заставил Мирослава притормозить. Звук шаркающих кроссовок становился ближе.

Парень схватился за проржавевшую ручку железной подъездной двери, на секунду завис и кратко обернулся. К нему на всех парах бежал приятель Ромка. На улице хоть и было немного прохладно, но он одет совсем не по-осеннему: спортивные шорты и чёрная футболка в обтяжку очерчивали контуры его титановых мышц. Дворовый Халк — Роман Савин — спортсмен-тяжелоатлет. Он всегда в это время проводил плановую пробежку вокруг родного райончика для поддержи формы и отработки дыхания. А когда-то дымил паровозом.

Все девчонки двора по нему сохмя сохнут, периодически дёргая друг друга за кодлы в попытках отстоять патент на первый Ромкин поцелуй. Даже тотализатор постоянно устраивают — кто первым замутит с «Ромэо» (как они тайно его прозвали). Ещё бы… С таким мачо каждая вторая «Джульетта» мечтает встречаться: высокий, красивый, статный, накаченный — широкий плечи, узкий таз, выпуклая упругая задница, от вида которой у барышень маленького городишки слюни текут по трусам. Русые вьющиеся волосы, голубые пронзительные глаза и маленькая родинка на правой щеке превращали Савина в истинного Брэда Питта российского разлива. Если он оказывался на пробежке в своих коротких шортиках — во дворе полный аншлаг. Настюха Синицина из 32-й вообще умудрились каблуки себе сломать и телефон утопить в луже, с отвисшей челюстью засмотревшись на мельтешащие Ромкины ореховые булки. А Танюха из 54-й едва с балкона не навернулась, развешивая бельё. Только сам атлет не спешил отвечать легкомыслием каждой встречной, поскольку на серьёзные отношения у него совершенно иные планы. Вернее… пока никаких. Для него жена, любовница и лучшая подруга — это качалка.

— Мир, погоди секунду, — парень вытаскивает из ушей мигающие айрподсы и засовывает их в карман шорт. — Да стой же ты!

— Привет, Ром, чё хотел. Говори быстрее, мне надо домой, — Мирослав угрюмо покосился на Саву из-под капюшона, прикрывая дверь. Домофонный магнит громко щёлкнул, «приклеив» скрипучий металл обратно к себе. А сам всеми силами старался прятать изувеченное лицо от проворного взора напротив.

— Тебя опять прессовали, что ли? — Ромка самовольно сдёрнул капюшон, высвободив на свет божий Миркин фейс. Савину абсолютно плевать на битые морды, которые он привык видеть чуть ли ни каждый день. Сам не прочь их подправить. Но синеющие гематомы на лице лучшего друга заставляли закипать в жилах буйную бойцовскую кровь. — Кому ебло начистить, Мир?! Только скажи! Это они? Да? Они? — хватая за лацкан куртки, чуть тянет Вишню на себя. — Это те ушлёпки из твоей шараги? Ты в курсе, что я их укатаю прям там — при всех! — глаза Савы непроизвольно наливались огненным палом. Фаланги на сжатом лацкане начинали белеть.

— Ром, я тебе уже говорил, — через силу отрывая пальцы товарища от своей куртки, — не надо за меня впрягаться. Сам справлюсь, — с витиеватой ноткой отторжения Мирослав проводит указательным пальцем под своим курносым разбитым носом. Громко шмыгает и сплевывает тёмный сгусток в сторону.

— Сам-сам… писюном по волосам, — иронизирует Ромка, засовывая руки в карманы шорт, — сам ты так долго не протянешь. Седьмой раз за месяц пиздят. Ты же знаешь, что у тебя постоянные головные боли и тебе нельзя терпеть удары. А если они в следующий раз вообще добьют… — едва не взрываясь от негодования, Сава скрипит зубами. — Короче, давай я пацанов с качалки подтяну, и мы их нахлобучим, — бьёт ладошкой по кулаку левой руки, предвкушая отличный замес. Его-то хлебом не корми, дай кому-нибудь расписать табло под славянскую хохлому. Он еще тот костоправ-миротворец.

— Ну, ёбушки-воробушки, хорош уже, а! — ерепенится Мир и громко цокает, слизав с разбитой вздувшейся губы высохшую бардовую каплю. — Прекращай разговаривать со мной, как с мелким. Я вроде бы с детсадовского горшка давно вырос. А ты мне не нянька. И на минуточку, я старше тебя почти на год.

— И что с того? — Савин покривился, по-черепашьи втягивая в туловище голову. Даже как-то немного оскорбился из-за категоричного отказа. — А разве я просто не могу заступиться за друга?

— Прости, Ром, мне правда некогда. Идти надо… А ты чего, кстати, ко мне шёл?

— Да так, уже ничего, — сорвалось в обидчивом выдохе. — Вот, тебя увидел и просто хотел узнать, как дела. Подумал, может как-нибудь в приставку рубанулись бы у тебя дома, — Ромка всеми силами пытался напроситься в гости, так как хотелось выяснить у Мира его проблемы и хоть как-то помочь. Ведь этот говнюк с растрёпанной косичкой особо не желает делиться сокровенным: пытается отмалчиваться. Закрывается в себе, стараясь укрыться от лишних колючих расспросов.

Вот же упёртый баран.

— Давай в следующий раз, хорошо, Ромчик? — сухо выплюнул Вишня, пикнул ключом по домофону и исчез за железной дверью. Савин остался стоять под облезлым козырьком в глубоком одиночестве, ощущая всем телом сверлящий взгляд околоподъездной нафталиновой мафии в цветастых платках. Теперь осуждающие-никого-ненавидящие глаза старушек упорно сверлили и его.

— Ухожу-ухожу! Даже не начинайте… Я не наркоман, вам ясно? — иронично фыркнул Сава в сторону бабулечек, затянул развязавшийся шнурок на пыльном кроссовке и продолжил незаконченную пробежку, скрывшись в узком, многолюдном дворике. Пожилые барышни недовольно покачали головой и хриплым старческим голосом отдуплили:

— Ну что нынча за молодёжь непутёвая пошла… По ентаму Ромке тюрьма давно плачет.

— Не говори, Никитишна… А вы видели, на кого похож Ленкин сын — Мирка. Совсем от рук отбился. Пугало-пугалом. Распустила она яво. Отрастил космы, как у девки и вечно побитый ходит.

— Так ентась, бьют-то его за дело, Григорьна… И пральна делают. С такими охламонами только так и нада. Мне соседка давеча рассказывала, якобы он ворует деньги в училище из сумок. По карманам шастает, пока все на уроках. А потом таблетки какие-то покупает. И вещи из дома начал продавать. Вот что с него вырастит? Правильно — уголовник.

— Был бы жив его отец Андрей, он не допустил бы такого разгильдяйства.

***

Роман хоть и единственный близкий друг, но Мир не хотел использовать его в качестве живого щита. Прикрыться Ромкой, значит, открыто показать свою трусость. Таким, как Самойловские отморозки подобный расклад вещей только на руку. Вообще жизни не дадут. От них избавиться можно только в двух случаях — либо вообще не пересекаться, что маловероятно, либо битой по темечку. Но оба варианта — не вариант. Не Миркин метод. Вишня не Сава — первый никогда в драку не лезет, но, если чувствует агрессию со стороны, стоять истуканом точно не будет. И молчать не станет в тряпочку… Он предпочитает решать конфликт не кулаками, а давить морально. Правда, это не всегда работает в его пользу.

Мир будет справляться сам. И только сам, даже, если придётся не один десяток раз проехаться мордой по асфальту.

Савин хороший парень. Некий такой бандюган в теле доброго заботливого братишки. Не курит с недавних пор, но иногда любит тусануться в местных подвальных забегаловках и оторваться на всю катушку. Вот кто-кто, а он завсегдатый любитель помахаться и начистить кому-нибудь таблет. Говорит — это укрепляет тонус, поднимает настроение, да и, чтобы другим неповадно было.

По своей натуре Ромка пацан конкретный — с очень жёстким, справедливым нравом. Не имея родительской поддержки, и выросший на казённых харчах детского Дома-интерната, ему приходилось самому отвоёвывать своё место под солнцем.

А ведь когда-то Савин точно также подвергался измывательствам со стороны более старших ребят, когда ему было всего десять. Мальчишку частенько закрывали в туалете на ночь; иногда в чай подсыпали соль; а один раз сильно избили, когда он посмел им что-то возразить — пытался защититься, со всей дури воткнув острый карандаш в руку одному из нападавших. Довели пацанёнка до точки кипения. Возможно, Ромку попросту затоптали, если бы вовремя не подоспела старший воспитатель — мать Мирослава, дежурившая в то самое утро. Она-то его и забрала к себе домой пожить на несколько дней, пока малой не оправится от шока, а с виновниками потасовки не проведут воспитательно-коррекционную беседу. Так, собственно, и произошло самое первое знакомство будущих друзей — Мира и Ромы. Мальчишки сразу же нашли общий язык. Крепко подружились. После этого Ромашка, как ласково его называла мама Лена, стал частым гостем в доме Вишняковых, и по праву мог называться полноценным членом семьи. А ребята гордо ознаменовали себя братьями.

В последующие годы Роман начал посещать спортивные секции, прокачивая свой скилл до богатырского уровня. Крепчал на глазах. Теперь он уже не тот сопливый гнусёныш, которому можно легко отвесить пенделя. Теперь он и сам кого хочешь нагнёт и скрутит в бараний рог. На первый взгляд о нём можно рассуждать, как о «гоп-стоп» личности с неким дерзким уклоном: мог запросто сломать челюсть только за случайный косой взгляд в свою сторону. Ребята во дворе старались с ним особо не конфликтовать. Зная истинную сущность Савина, многие с ним вообще боялись связываться — тупо ссыковали. Всечёт и фамилии не спросит. А удар у него зачётный — кулаком кирпич в труху разбивает.

А вот к Мирославу тяжелоатлет относился с особой теплотой. Хотя… нет — неправильно — просто Вишня ему почему-то импонировал. И самое странное, уже ни как брат. Причём достаточно давно. Сава боялся себе лишний раз признаться в том, что замкнутый парень с косичкой ему нравится как-то иначе… Нельзя это чувство назвать какой-то братской любовью, ибо изредка накатывали некие неудержимые порывы, когда хотелось Мира крепко стиснуть в своих объятиях и долго не отпускать… Без умолку говорить ему о том, что больше никому не даст в обиду.

Да кому Ромка брешет? Себе?

Ему нравится Мирослав. До скрипа зубов нравится. И не просто, как товарищ и друг. Хотя, Сава и сам до конца не может в этом толком разобраться. Не понимает, как правильно трактовать внутреннее волнение, если Мир находится рядом на расстоянии вытянутой руки. В груди приятно пульсирует. Обжигает. Покалывает. В глазах искры разноцветные вспыхивают, а по коже мелкая россыпь прокатывается до самых кончиков пальцев ног.

Первые трепетные звоночки более взрослых чувств прозвенели в пятнадцать лет, когда пришлось вступиться за скромного взлохмаченного мальчишку, защищая от пацанов с другого района. Его тогда незнакомые ребята толпой пытались развести на деньги — стращали расправой. А Мирка-то и драться толком не умел, поэтому не мог дать отпор. Зато мастерски жонглировал матерными словами, называя своих обидчиков «членодротами», «очкопёхами» и подобными виртуозными словосочетаниями, чем больше подогревал нарастающий конфликт.

Как и следовало ожидать, озлобленные подростки силком притащили Мирослава на старые развалины бывшего маслозавода, отпинали до кровавых соплей и заперли в каком-то вонючем холодильнике вместе с полчищем крыс, которых он боялся до панической атаки. Кричал. Тарабанил в железную дверь. Звал на помощь, срывая голос до хрипоты. Но его никто не слышал.

И не заметь Ромка во время пробежки в руках сидящих во дворе подонков приметный мобильник в оранжевом чехле с изображением рычащего монстра, возможно, он так бы и не спохватился, хотя изначально сердцем почуял неладное. Долгое время не мог дозвониться до друга, набирая привычные цифры снова и снова.

Само собой, АУЕ-шники недоделанные пытались отбрехаться, парируя тем, что Вишня лично подогнал им свой телефон за «какие-то-там» долги. Интересно, а когда это Мир успел кому-то задолжать? В эти сказки Савин точно не верил, ибо наслышан про наглые методы залётных обезьян. И потом, он сам вырос в детдоме, где «развод» на бабки — главная золотая жила у более пронырливых воспитанников.

Зуммеры даже не успели опомниться, как уже валялись на земле с разбитыми хлебалами и харкались кровью. Обещали закопать Саву живьём, пригрозив какой-то там крышей из блатных. Ну-ну… Охотно верится. Три года упорной качалки даром не прошли.

После того, как у одного из хмырей хрустнули пальцы под массивным Ромкиным кроссовком сорок третьего размера, он визгливо всех сдал, озвучив точное местонахождение пленника. Даже тот самый холодильник отчётливо описал в деталях, обмочив штаны. До очередного удара подошвой в челюсть успел пукнуть что-то там про их, якобы, шутку. А-а… Получается, отмудохать толпой беззащитного пацана без причины, отжать мобильник и закрыть его, неведомо где — это теперь шуткой называется? Ромка вскипел. Если бы его не оттащили возвращавшиеся с работы соседи, скорее всего, он превратил бы физиономию лежащего недогангстера в куриный фарш.

— Ромочка, не надо! Оставь их, прошу тебя! — кричала тётя Галя из седьмой квартиры, хватая Савина за футболку, и утаскивая в сторону. — Убьешь ведь… Посадят. Зачем себе жизнь с юности портить.

— Молодец, Романыч! Уважуха! Настоящий защитник двора растёт, горжусь! — с балкона скандировал наблюдавший за происходящим замесом пенсионер дед Паша, вкидывая стопарь самогонки, и затягиваясь толстой самокруткой. Он тут вместо системы видеонаблюдения. Всегда про всех всё знает. — Нехрен чужим шастать по нашему двору. Своих оболтусов хватает.

— Пал Семёныч… Ну, что ты такое говоришь? — подбоченившись, запротестовала Ирина Матвеевна. Бывший учитель русского и литературы на пенсии. — Не хватало еще тут разборок и кровопролития!

— Матвевна, не кипятись… Ну, подрались и подрались. Сегодня подрались, а завтра помирятся. Молодость… Ты лучше скажи, — перевесившись через периллы балкона, — когда на свидание придёшь? — а дедулька-то не промах, однако. — Жду-жду. Никак не дождусь. Ходишь мимо, красотой мельтешишь, с ума сводишь. А у меня отличная настоечка имеется на еловых шишках.

— Ишь чего удумал! Тоже мне, свиданщик выискался! — тётя Ира подбоченилась, хмуро посмотрев на балкон третьего этажа. Учитель-учитель, а могла ТАК филологически загнуть, что уши в улитку заворачивались. — Сидишь там… Куришь… Вот сиди и помалкивай, ухажёр-шишка проспиртованная. Уже под семьдесят, а всё никак не успокоишься, любовник-писькатряс.

— А я, пожалуй, жахну. За твоё здоровье, Матвевна! — крикнул дед Паша, качнул рюмкой в руке и опрокинул в себя содержимое, удовлетворённо рыкнув на весь двор. — Э-эхх! Хороша, чертовка!

Вот щас вообще непонятно, кого Семёныч имел виду — самогонку или Ирину Матвеевну?

— Ромка, это чужой велик, поставь на место! Куда собрался на нём ехать?! Дядя Коля тебе за него руки поотрывает! — тётя Галя кричала в сторону быстро-удаляющегося Савина, «стибрившего» стоявший возле подъезда горный велосипед. — Вот что за дети пошли. Хоть бы разрешения спросил! — А сама помогала встать отмудоханным подросткам. — А вы, охламоны, чтоб я вас тут больше не видела! Ещё раз появитесь, позвоню, куда следует! — грозно обратилась женщина к побитой братве.

Но Ромка уже не слышал тёти Галиных криков. Он вообще уже ничего не слышал, кроме собственного сердца, тарабанящего в рёбра с невероятной силой. Не помнил, как летел на всех парах в сторону заброшки, до хруста костяшек сжимая руль. Руки дрожали. Кровь пульсировала где-то у подбородка. Парень неимоверно боялся за Мира, ведь прекрасно знал про его фобии и слабохарактерность. Понимал, насколько ему может быть страшно и плохо. А вдруг ему нужна помощь, а он там… один… голодный и избитый. Мысли одна страшнее другой превращали мозги в желейную бесформенную субстанцию.

Только бы успеть!

К счастью, долго искать не пришлось. Едва Сава распахнул дверь старого ржавого производственного холодильника, как почувствовал на своей шее холодные руки Мирослава и его мокрый разбитый нос, утыкающийся в шею. Вишенка ревел навзрыд, впервые в своей жизни ревел белугой, всё сильнее прижимаясь к другу. Сдался. Около часа не мог успокоиться, пытаясь выговорить хотя бы слово, но у него ничего не получалось — напуган до смерти. С тех пор внутри Савина что-то перевернулось: он понял, насколько дорожит этим человечком, ответно прижимая его к себе, и болезненно глотая слёзы; только-только осознал, насколько Мирчик ему нравится. Поклялся, что будет защищать близкого «друга» ото всех и вся. Любого порвёт, если с густой прекрасной косички падёт хотя бы один волнистый волосок.

Прошли годы, но признаться Вишне в своих «не пацанских» мотивах Ромка так и не смог. Смелости не хватает. В груди образовался непробиваемый кокон, не позволяющий выпустить порхающих бабочек на волю. В голове оно всё как-то иначе складывается… Вроде бы просто — нужно подойти и всего лишь произнести — «Мир, ты мне… очень-очень… ты такой классный… в общем, я хотел сказать тебе…».

Б-алииин!