Часть 54. Признание (1/2)

Волнительная дрожь предвкушения пробегала вдоль позвоночника каждый раз, когда Гарри ловил томный взгляд святого отца, застланный сумрачной дымкой первородного порока. Близорукими глазами Гарри всматривался в полумрак церкви, разбавленный скромным сиянием нимбов святых старцев, которые приходили в ужас, наблюдая их безрассудство. Но разве Гарри должен стыдиться тех чувств, что наполняли его до краёв, не ограничиваясь болезненным комом томления в области паха?

Огонь свечей, подрагивая, очерчивал тонкое, гибкое тело в алой сутане, замершее в ожидании действий.

И Гарри, оторвавшись от созерцания и любования, продолжил изучать ладонями голени и бёдра Тома.

Гладкость ткани чулков скользила под пальцами, струясь и играясь мелкими складками, мягко шелестящими, когда их тревожили. Изящная крепкая голень с приятной округлостью икроножной мышцы привлекала взгляд и буквально призывала мять и трогать её.

И Гарри трогал. С ощущением, что никогда не видел мужской голени. Да он и не видел, или видел, но не настолько близко и интимно.

Полы сутаны частично закрывали превосходную картину ног Тома в чулках, поэтому Гарри настойчиво развёл кардинальское одеяние в стороны, чтобы узреть целостный образ.

— Не думал я на твоей первой исповеди, что ты ещё не раз встанешь передо мной на колени, но уже в другом качестве, — хрипло произнёс Том, и Гарри заглянул ему в глаза, полыхающие огнём желания, и ощутил потребность двинуться навстречу.

— Я много чего не думал и не ожидал, но сейчас всё это не имеет больше смысла. Я зашёл слишком далеко и слишком низко пал, — произнёс Гарри, проведя пальцем вокруг голени, поддевая край чулка. — Я настолько сильно стал одержим тобой, что самому страшно.

— Не бойся, — сказал Том уверенно. — Пропадём, так вместе.

Том вынул ступню из остроносой туфли и коснулся ею щеки Гарри. Ткань — скользкая и прохладная на лице, ещё больше способствовала эрекции в тесных штанах.

Нога в чулке игриво оглаживала лицо, шею, плечи, и Гарри не выдержал, обхватил ладонями стопу и прикоснулся губами к тыльной поверхности, сорвав с уст Тома короткий лёгкий вздох. Приободрённый реакцией на его действия, он стал покрывать нежными отрывистыми поцелуями, начиная от пальцев и поднимаясь выше к щиколотке.

Том облокотился на стену и, запрокинув голову, прикрыл глаза, наблюдая за Гарри из-под ресниц.

— Не зря твой грех — это похоть, Гарри, — изогнул губы в усмешке. — Ты, словно Библия, хранящая в себе не предания, а самые тёмные желания, которые мне хочется изучить. Открывая тебя страницу за страницей, понять, на что ты ещё готов и способен. Я молился бы на тебя, Гарри, сделал бы тебя своей настольной книгой, чтобы брать всегда, когда захочу.

Стопа опустилась вниз, ложась на промежность Гарри, где изнывал стоящий член. Брюки испарились внезапно, искорки магии Тома пробежались по обнажённой коже, заставив задохнуться от предвкушения и восторга.

Гладкая, затянутая в алую ткань нога ловко массировала корень ствола и мошонку, Гарри застонал и шире развёл бёдра, опираясь руками позади себя.

— Нас могут увидеть, — сделал попытку быть разумным.

— Я уже наколдовал Отвлекающие чары, но Заглушающее не ставил. Так что будь тихим послушным мальчиком, Гарри. Хорошо?

Яркие губы коварной змейкой поползли вверх, красно-чёрный силуэт, обрисованный пламенем свечей, возвышался над Гарри, словно олицетворение сладкой тьмы, подкрадывающейся грациозно и осторожно, подобно неприрученной кошке, — это всё лишь усиливало жажду настигнуть и победить или окончательно сдаться. Гарри неистово хотел ловить губами каждый участок вожделенной плоти, но лишь отдавался затейливым ласкам, что дарил ему Том.

Изящные лодыжки приковывали взгляд, кровавый шёлк мелькал возле мокрой багровой головки, не касаясь её.

Твёрдый пол натирал колени, но Гарри, не обращая внимания, дотронулся до задней поверхности голени Тома в немой надежде на прикосновение.

— Хорошо, — шепнул он. — Я постараюсь быть тихим. Но уверен, это будет нетрудно.

Гарри с вызовом посмотрел вверх, губы Тома сжались в узкую полоску.

— Я осязал бы тебя часами, — прозвучал его голос, и Гарри понял, что возбуждается ещё больше от извечной высокопарности слов Тома. — Сминал в изламывающих объятиях, вторгался в нежную бархатистую плоть фалангами пальцев, чувствуя, как ты позволяешь мне это, — Том провёл рукой по щеке Гарри, вызывая дрожь. Перчатки, чулки, сутана — всё это скрывало под собой желанную кожу, до которой хотелось добраться. — Вылизал бы каждый сантиметр всех постыдных мест твоего тела, чтобы услышать, как ты извиваешься в сладких муках, просишь о большем, давишься собственным криком. Ты стал бы моей жертвой, утонув в собственном грехе.

Гарри прерывисто дышал, с члена сочилась, не переставая, смазка, и безумно хотелось кончить.

Стопа вновь поднялась выше, и шёлк скользнул по губам, настойчиво задерживаясь на нижней.

Гарри открыл рот, вбирая в себя пальцы на стопе и посасывая их.

Ткань чулка намокла, ему это неожиданно понравилось, а Том практически не дышал, глядя вниз. Он привалился к стене для равновесия, и абсолютно чёрные глаза, не отрываясь, следили за действиями Гарри.

А тот ласкал губами стопу, тёрся небритой щекой о чулок, мял пальцами пятку и наслаждался выпуклостью икроножной мышцы. Нога Тома была такой, как нужно: длинной, изящной, тонкокостной, но с крепкими мышцами. Это преступление иметь такие ноги — Гарри и не ожидал от себя интереса к ним.

— Встань, — приказал Том, отнимая ступню.

Ладонь Тома поймала ладонь Гарри — длинная, цепкая, бледная. Чадящие свечи и благоухающие лилии отравляли рецепторы, вызывая помутнение зрения и рассудка, и Гарри видел перед собой соитие двух рук, — загорелой и белой, — орлиные когти, безудержно впивающиеся в беззащитную шею, длинный змеиный язык, вожделенно проходящий вдоль приоткрытых губ и спускающийся к вздымающейся груди — происходящее казалось опиумной грёзой или сладким сном.

Гарри резко зажмурился и наваждение исчезло.

Широченные зрачки напротив гипнотизировали и вынуждали подчиниться напору, Том с молниеносной насильственной нежностью вдавил Гарри в мраморную стену, и тот застонал в ненасытный рот от нестерпимой боли на шее, чередующейся с желанием быть поглощённым.

Он чувствовал каждой частичкой тела, что теперь голоден Том, что было поистине страшно, и в то же время захватывающе. Гарри хотел бы утолить его голод, но тот не спешил и как мог сдерживал свой порыв.

Хищник был готов опуститься до жертвы, потому что слишком долго скучал по теплу.

Алчный рот Тома проглотил сдавленный крик Гарри, когда гибкие пальцы сжали горло до противного хруста, а зубы прокусили губу. Кровавая слюна ядом наполнила рот, оседая вкусной железной кислотой на языке и губах.

— Хочу тебя всего, без остатка. Ты мой, только мой и принадлежишь только мне, — безумно шептал Том.

Чувствовать собой Тома было величайшим наслаждением, зарываться онемевшими пальцами в тяжелые упругие локоны чёрных волос, ловить ртом глумливо-дерзкие уста и сталкиваться горячими языками — адское пламя, в котором они жаждали сгореть обоюдно.

Тьма, — сладкая и бархатная, — подступала, ласкала трепещущее тело своей насильственной любовью, манила кроваво-алым и поглощала.

Изысканные ласки случайных касаний сутаны, холод шёлка перчаток, грозное распятие на груди и греховные поцелуи были тем, в чём Гарри растворялся, как сахар в чае. То, чего он ждал всю жизнь, пытаясь заменить суррогатом.

Гарри согласен был стать жертвой для Тома: бледный лик того озарила победная улыбка, в глазах плясали алые искорки предвкушения, а тонкая кисть в перчатке с небывалой силой ударила по лицу, смяла губы, чтобы Том приник к ним в жадном поцелуе.

Гарри не успел насладиться алчущим ртом, его развернули лицом к стене, почти впечатав носом в холодный мрамор. Глухой шлепок о ягодицы. Холод заклинаний. Горячий юркий язык в сокровенном месте, вызывающий мурашки, дарующий насыщение и ужасающее чувство неги и эйфории. Шальной язык Тома повсюду — анус, мошонка, бёдра; руки — на члене, ягодицах, яичках.

Том умело чередовал нежность с насилием, но последнее чаще одерживало победу, словно неподвластна долговечная ласка — он олицетворение зла и тьмы. Мог и не пытаться подавить своё естество, свою сущность.

Пускай продолжает разрушать его, — Гарри, — они так долго шли к греховному соитию, потому просто невозможно остановиться.

Согласный отдаться на съедение тьме, Гарри хотел быть, для начала, обласканным этой жестокой, но манящей любовью. Он был готов стать деликатесом лишь для одного гурмана — для Тома. Для его сладкой тьмы. Чтобы та заполнила его пустоту внутри.

Губы Тома теперь терзали шею сзади, руки скользили по телу, сутана шелестела и ласкала кожу, а к расселине меж ягодиц прижался твёрдый горячий член.

Гарри повернул голову, чтобы разглядеть Тома, узреть красноватый блеск чёрных локонов, пропитанных ароматом ладана и похоронных лилий, тёплого дождя и венецианского тумана. И так хотелось запутаться в шёлковых прядях, рвать их пальцами и выть от отчаяния и неудовлетворённой страсти.

— Войди в меня, — бесстыже сказал он. — Это то, чего я хочу сейчас больше всего.

Усмешка Тома ощущалась кожей, ловкие пальцы потирали соски, гладили живот и проходились по члену, не забывая о нём.

— Попроси ещё раз, — велел Том.

— Войди в меня, — нетерпеливо повторил Гарри. — Трахни меня сейчас же.

— Ещё лучше попроси.

— Возьми меня у этой чёртовой стены.

— Ещё лучше можешь? — Том издевался.

— Засунь уже свой член в мою задницу и выеби меня как следует! — зло прорычал Гарри.

— Вот теперь нормально, — усмехнулся Том. — Но сначала помучайся. Мои пальцы немного помогут тебе.

Перчатки упали на пол, стянутые с рук Тома. Длинные пальцы растягивали усердно, но не слишком жалея.

Гарри было плевать, он подавался навстречу, трахая себя ими.

Он чуть ли не скулил, изнывая от желания. Том тоже жаждал освобождения, вступив в долгожданную схватку двух хищников. Они — две пантеры, жаждущие близости, но не готовые подчиняться друг другу. Да, Гарри почти уступил Тому, но, думалось ему, уступил он больше своей похоти, чем конкретному человеку.

Том беспощадно вонзился в горячее нутро Гарри, словно отточенным лезвием. Всё ещё было некомфортно и болезненно, но сегодня нотки боли оттеняли основное блюдо. Немного кружилась голова, и сердце заходилось в порыве чувств.

Глаза закатывались в приступе подступающего экстаза, а Том всё сильнее двигался внутри. Гарри погружался в небытие, ощущая божественное слияние двух ипостасей одного целого.

— Да, Том, вот так, — шептал он безумно, яростно насаживаясь на член, словно боль могла искупить его вину перед всеми. Гарри сам себя наказывал, забирая от секса с Томом самое агрессивное.

Удовольствие наполнило каждую клеточку тела вместе с горячей спермой глубоко внутри. Всё произошло так быстро, что Гарри даже не понял, что это было.

Мраморная стена церкви, осквернённая белёсыми разводами, вызывала немного стыда, но Гарри задавил в себе это чувство.

Том прерывисто дышал, уткнувшись в плечо носом, и не спешил покидать тело Гарри.

— Ты чудо, — небрежный поцелуй-чмок украсил плечо. — Но я не насытился, хотелось бы повторить чуть позже. Минут через пяток.

Повернувшись к Тому, покинувшего его тело, у Гарри перехватило дыхание от приторного запаха лилий, сочетающегося с нотками пота и церкви. Пряди тяжёлых влажных волос щекотали лицо, а карминовые губы плутовски ухмылялись напротив губ Гарри. Подавались вперёд, но не целовали, застывая в милллиметрах рядом. Лишь скользкий язык приятно пробегался вдоль подбородка, воруя капельки пота и слюны.

Внезапный шум шагов в зале заставил их замереть в одной позе. Гарри шумно сглотнул, а Том резко зажал его рот рукой.

— Тихо, — беззвучно велел он.

Одна из монахинь вернулась, чтобы погасить горящие свечи. Она взяла вянущие букеты лилий в охапку и понесла прочь из зала. Шорох ключа в скважине сообщил о том, что их заперли.

— Порядок, — сказал Том.

— Это было… м-м-м… экстремально, — подобрал подходящее слово Гарри. — Учитывая, что ты так дорожишь своим саном.