Глава V (1/2)

Заднее сиденье такси ощущалось неприятно холодно под тонкой тканью брюк. Чонин прижался щекой к стеклу, наблюдая, как по нему расползаются капли дождя, оставляя за собой мокрые, дрожащие следы. Сезон дождей в этом году, словно сговорившись, начался раньше, окутывая Сеул влажной, серой пеленой, под стать его настроению. Каждая капля, казалось, отражала смятение в его душе, вызванное рассказом Сынмина.

После того, как врач буквально выпнул Яна с Баном из палаты Минхо, аргументируя это тем. Что альфе нужен отдых и покой. Поэтому они с тяжелым грузом в душе поехали в компанию прямо в той одежде, в которой они вчера ночью приехали к Минхо.

Как только омега оказался в стенах компании, он сразу же помчался к Киму, чтобы разузнать что случилось с Хенджином. Он нашел его в переговорной в крайне взвинчинном состоянии. Голос Сынмина звучал взволнованно, почти истерично. Чонин, привыкший к спокойному и рассудительному тону беты, сразу почувствовал неладное.

Сынмин выпалил историю сумбурно, прерываясь и запинаясь, словно боялся проговорить вслух случившееся. Он поведал Яну о том, как его друг, омега Юджин, попросил посидеть с сыном, и о том, что Сынмин, как всегда безотказный, согласился. Но когда бета приехал, он увидел Хенджина — бледного, словно полотно, лежащего на носилках, и кровавую метку, алеющую на его шее.

Эта картина, нарисованная словами Сынмина, никак не хотела укладываться в голове Чонина. Это казалось нереальным, абсурдным. Хенджин, альфа, помеченный? Как это возможно? Чонин помнил Хенджина другим — сильным, уверенным, человеком, чья воля была крепка, как сталь. Он всегда яростно отстаивал свои границы и границы тех, кто ему дорог. Неужели за эти два года, что они не виделись, Хенджин так сильно изменился? Превратился в тень прежнего себя? Эта мысль обжигала хуже кислоты.

Омега тяжело выдохнул, чувствуя, как в груди сжимается тугой комок вины. Он машинально перебирал кольца на своих пальцах, нервно крутя их то в одну, то в другую сторону.

Водитель в очередной раз остановился на светофоре, отурывая окно и в салон ворвался запах выхлопных газов, смешанный с влажным запахом дождя. Чонина снова накрыла волна сожаления. Он жалел о тех словах, которые вчера выплеснул в лицо Хенджину. Ему было стыдно за свою импульсивность, за то, что вместо того, чтобы спокойно выслушать и попытаться понять его, он поддался эмоциям, гневу и обвинил Хвана во всех смертных грехах.

Он понимал, что его слова были несправедливы, ранящие, и теперь его мучило раскаяние. Поэтому, недолго думая, он попросил у Сынмина номер Юджина. Звонок дался ему нелегко, каждый гудок отдавался тревогой в сердце. Когда на том конце ответили, Чонин, с трудом подавив дрожь в голосе, попросил о встрече с Хенджином. Трубку передали Сынхуну, старшему брату Хенджина, который, к счастью, помнил его.

- Конечно, Чонин-щи, приезжай. Я скину тебе адрес больницы на этот номер.

Голос Сынхуна звучал устало, но в нем не было враждебности. Эта маленькая надежда зацепилась в сердце Чонина, словно росток, пробивающийся сквозь асфальт. Теперь, сидя в такси, глядя на серый, дождливый город, он ехал навстречу неизвестности, навстречу Хенджину, которого, возможно, уже не знал. И он искренне надеялся, что его запоздалое раскаяние не окажется слишком поздним.

***

Пятый этаж больницы царил в атмосфере сдержанного беспокойства. Здесь не было суеты, как в приемном покое, но и тишины, как в моргах, тоже не было. Преимущественно по длинному, стерильно-белому коридору сновали медсестры в отглаженных халатах, их шаги отдавались приглушенным эхом, подчеркивая напряженную тишину. Реже, словно тени, проскальзывали пациенты в больничных пижамах, с блуждающими, отрешенными взглядами.

Чонин, стараясь не привлекать лишнего внимания, робко вошел на этаж и почти тут же чуть не врезался в спину медсестры, несущей поднос с лекарствами. Инстинктивно отшатнувшись, он неловко замер, переминаясь с ноги на ногу, и начал озираться по сторонам, пытаясь сориентироваться.

И тут его осенило. За все четыре года дружбы с Хваном он ни разу не видел Сынхуна, старшего брата Хенджина. Омега только сейчас осознал это упущение. Хенджин часто рассказывал о нем, взахлеб описывая его крутость, надежность и какой он хороший человек и альфа. Сынхун был для Хенджина и примером для подражания, и лучшим другом, и стеной, за которой можно было укрыться от всех невзгод. Но как теперь, по этим расплывчатым характеристикам, узнать его в толпе?

Чонин начал судорожно всматриваться в лица проходящих мимо людей, пытаясь уловить хоть какую-то знакомую черту, хоть намек на родство с Хенджином. Но все было тщетно. Сынхун был лишь смутным образом в его памяти, основанным на чужих словах.Когда он уже полез в карман пальто за телефоном, чтобы написать Сынхуну, что он на месте, его окликнули.

— Чонин-щи!

Он резко обернулся и замер, пораженный. Напротив него. Чуть дальше стоял мужчина, словно точная копия Хенджина, только старше и более мужественнее. У него было такое же безупречное лицо с точеными скулами и волевым подбородком, тот же пронзительный взгляд, но в глазах читалась усталость, глубокая и изматывающая. Альфа лениво помахал ему рукой, призывая подойти.

Не успел Чонин и шагу сделать, как рядом раздался недовольный голос:

— Ишь разорались, больница все-таки! — пожилая женщина в цветастом халате неодобрительно покачала головой, сверля их взглядом.

Омега почувствовал, как краска заливает его щеки. Ему стало неловко за привлеченное внимание и за собственную растерянность. Все-таки больница — место, где нужна тишина и покой, а он тут стоит как на вокзале, привлекая ненужное внимание.

— Извините, — пробормотал Чонин, слегка поклонившись перед недовольной женщиной. Он почувствовал, как щеки пылают от стыда, и поспешил отойти в сторону, направляясь к Сынхуну.

Подойдя ближе, он снова поклонился, на этот раз ниже и почтительно.

— Здравствуйте, хен, — произнес он тихо, стараясь не привлекать лишнего внимания. — Я очень рад, что вы разрешили мне увидеться с Хенджином.

— Я и не знал, что вы с Хени снова общаетесь. — Сынхун слегка улыбнулся, но усталость, отражавшаяся в его глазах, делала эту улыбку какой-то болезненной, натянутой.

— Не совсем так, хен, — Чонин поспешил объяснить. — Я совсем недавно узнал, что мы с Джинни работаем в одной компании. А когда я узнал, что он в больнице, я постарался как можно быстрее найти способ приехать.

— Думаю, он будет рад тебя видеть, Чонин, — альфа положил большую, теплую ладонь на плечо омеги, словно подбадривая его, вселяя надежду. — Пойдем, я провожу до палаты.

Они двинулись по коридору, и вскоре оказались у двери, расположенной почти в самом его конце. У входа на кожаном диване сидел молодой омега с ребенком на руках. Мальчик, разглядев силуэт альфы, спрыгнул с коленей и, не раздумывая, подбежал к Сынхуну.

— Отец! Я тебя потерял! — радостно воскликнул ребенок, обнимая Сынхуна за ноги и с любопытством уставился на Чонина своими большими, карими глазами.

Омега, до этого сидящий на диване, тут же встал и, подойдя, протянул руку Чонину.

— Юджин, муж Сынхуна. — представился он, одаривая омегу нежной, располагающей улыбкой. Чонин не смог сдержать ответной улыбки, демонстрируя ямочки на щеках и превращая глаза в узкие щелочки.

— И вправду, совсем как лисенок, — проговорил Юджин, внимательно рассматривая Чонина. — Хенджин часто мне о тебе рассказывал и о том, как скучает по вашей дружбе.

Ян покраснел от слов старшего омеги, чувствуя, как тепло разливается по его щекам. Он смущенно ответил на рукопожатие Юджина, стараясь скрыть волнение, которое охватило его при упоминании Хенджина. Ему было приятно узнать, что он помнит о нем, что их дружба все еще что-то значит для него. Но в то же время, ему было больно от осознания того, что их разлука затянулась на долгие два года.

— Можно спросить, что с Хенджином? — робко поинтересовался Чонин, не решаясь поднять глаза на Сынхуна. Ему не хотелось лезть не в свое дело, но молчание становилось невыносимым, а любопытство разъедало изнутри.

— Ой! — неожиданно воскликнул Чонин, почувствовав, как маленькие ручки обхватили его ноги. Он удивленно посмотрел вниз.

— От вас вкусно пахнет мандаринами. — пролепетал мальчишка, широко улыбаясь и заглядывая омеге в глаза.

— Хуан, так невежливо делать, извинись перед дядей. — Юджин поспешил отлепить сына от раскрасневшегося омеги. Он выглядел смущенным и виноватым.

— Извините, дядя. — Хуан виновато опустил голову вниз и крепче сжал руку папы.

— Ничего страшного. — Ян ласково улыбнулся племяннику Хенджина, замечая небольшое сходство между ними — тот же ровный нос, тот же озорной блеск в глазах.

Он снова перевел взгляд на Сынхуна, ожидая ответа на свой вопрос.

— Хенджин сам расскажет, если посчитает нужным, Чонин, — ответил альфа, его голос звучал мягко, но в нем чувствовалась непреклонность. Он не хотел вдаваться в подробности, предпочитая оставить право рассказывать правду самому Хенджину.

— Можешь заходить, — старший Хван мотнул головой в сторону палаты, давая понять, что разговор окончен.

Чонин, собравшись с духом, глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Он положил ладонь на холодную ручку двери и, немного помедлив, повернул ее, открывая вход в палату.

Внутри было прохладно и сумрачно. Жалюзи на окне были плотно закрыты, отрезая комнату от дневного света и создавая ощущение уединенности. Возле окна стояла больничная койка, на которой лежал Хенджин, завернувшись в одеяло с головой. Казалось, он хотел спрятаться от всего мира, укрыться от боли и страха.

В воздухе витал странный, тревожный запах. Чувствовался легкий аромат горелой древесины, перебивающийся остатками запахов Сынхуна и Юджина — крепкой гвоздикой и нежной лавандой. Но именно горелый сандал неприятно оседал на рецепторах Чонина, сообщая омеге о том, что его обладатель находится в ужасном состоянии. Этот запах говорил о душевной боли, о пережитом стрессе и о глубокой внутренней ране.

Хенджин, свернувшись калачиком под одеялом, лежал лицом к стене, стараясь не двигаться. Он уже был готов сказать Сынхуну, чтобы тот оставил его на время одного, но внезапно в нос ударил знакомый, до боли родной запах — яркий, свежий аромат мандаринов с горьковатыми нотками грейпфрута. Этот запах он не мог спутать ни с чем на свете. Это был Чонин. Боясь поверить в реальность происходящего, опасаясь, что это всего лишь игра воображения, гамма замер, боясь пошевелиться и спугнуть это мимолетное видение. Он так и лежал, завернутый в одеяло, лицом к стене, надеясь, что запах не исчезнет, что Чонин действительно здесь.

— Джинни, — голос Чонина, тихий и робкий, казалось, эхом разлетелся по палате, нарушая гнетущую тишину. Не получив ответа, Ян неуверенными шагами двинулся к койке, с каждым шагом приближаясь к разгадке тайны, окутавшей его друга. — Джинни.

Омега снова позвал Хенджина любимым прозвищем и навис над его телом, словно пытаясь защитить его от всего мира. В ответ послышалась неразборчивая возня. Хван, запутавшись в одеяле, с трудом перевернулся лицом к Чонину.

То, что предстало перед Чонином, потрясло его до глубины души. Опухшее лицо, полопавшиеся капилляры в глазах, мокрые от слез щеки — Хенджин выглядел измученным и сломленным. Он мог поклясться, что никогда, за все годы их дружбы, не видел Хвана в таком состоянии. Обычно уверенный и невозмутимый, сейчас он выглядел уязвимым и беспомощным, как раненый зверь, нуждающийся в защите. Сердце Чонина сжалось от боли и сочувствия. Ему захотелось обнять Хенджина, прижать к себе и защитить от всех невзгод, но он понимал, что сейчас ему нужно что-то большее, чем просто утешение. Ему нужно было понять, что произошло, и помочь Хвану справиться с тем, что его сломило.

В этот момент все их прошлые недомолвки, обиды, сотни проигнорированных сообщений и звонков — все это моментально потеряло смысл, обратилось в пыль. Перед ним был не гордый «альфа», с которым он когда-то поссорился, а сломленный друг, нуждающийся в поддержке. Все, что раньше казалось важным, сейчас казалось мелочным и незначительным. Чонин готов был простить Хенджина за все — за молчание, за игнор, за все то, что причинило ему боль. Сейчас единственным его желанием было вернуть другу прежнюю силу и уверенность, стереть с его лица следы печали и отчаяния. Ему было наплевать на все остальное. В этот момент омега понял, что их дружба гораздо важнее любой обиды.

— Йени, — дрожащим голосом, словно спрашивая самого себя, произнес Хенджин. — Что ты здесь делаешь? Уходи, пожалуйста, уйди. — гамма снова попытался натянуть одеяло на голову.

— Джинни, прости меня. — омега медленно опустился на колени перед койкой, чувствуя, как ком в горле мешает говорить.

В тишине палаты раздался громкий всхлип. Тело «альфы» содрогнулось, выдавая бурю эмоций, бушевавших внутри.

— Скажи, Йени, — очередной всхлип. — Ты… Ты дурак, да? Какого черта ты извиняешься передо мной? Это я чертов мудак, который ужасно с тобой поступил. Это я должен извиняться перед тобой.

Чонин молчал, внимательно слушая каждое слово, каждый всхлип, разрывающий сердце Хенджина. Он понимал, что сейчас не время для споров и объяснений. Хван нуждался в том, чтобы выговориться, выплеснуть всю боль и горечь, накопившиеся внутри. Ян был готов стать его опорой, его жилеткой, в которую можно было выплакаться.

— Джинни, — тихо позвал Чонин, протягивая руку и осторожно касаясь края одеяла. — Посмотри на меня, пожалуйста.

Хенджин не двигался, лишь сильнее сжался под одеялом, словно боялся разрушить хрупкий момент признания.

— Йени, уходи, — повторил он, его голос звучал приглушенно, словно из-под земли. — Ты не должен видеть меня таким. Я… Я не хочу, чтобы ты меня жалел.

— Я не жалею тебя, Джинни, — возразил омега, его голос звучал твердо и уверенно. — Я просто хочу быть рядом. Я твой друг, помнишь?

Медленно, словно преодолевая невидимую стену, Хенджин опустил одеяло, обнажая заплаканное лицо. Он смотрел на Чонина с такой болью и отчаянием, что сердце омеги сжалось от жалости.

— Я… Я сломался, Йени, — прошептал Хенджин, его голос дрожал. — Я больше не знаю, кто я такой.

— Ты Хенджин, — ответил Чонин, нежно касаясь его щеки. — Мой Джинни. И ты не сломался. Просто сейчас тебе нужна помощь. И я здесь, чтобы помочь тебе.

Слезы снова потекли по лицу Хенджина, но на этот раз в его глазах появился проблеск надежды. Он медленно протянул руку и ухватился за ладонь Чонина.

— Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста, не уходи.

— Я не уйду, — пообещал омега, сжимая его руку в своей. — Я буду здесь, столько, сколько потребуется.

Он знал, что впереди их ждет долгий и трудный путь. Но он был готов пройти его вместе с Хенджином, рука об руку, поддерживая его на каждом шагу. Потому что настоящая дружба — это не только радость и веселье, но и готовность быть рядом в самые трудные моменты жизни. И Чонин был готов снова стать этим другом для Хенджина, несмотря ни на что.

Ян, стараясь не потревожить Хвана, аккуратно забрался на койку, снимая кеды, оставляя их на полу. Хенджин, задыхаясь в слезах, потянулся к омеге, словно тонущий к спасательному кругу, и уткнулся носом в его запаховую железу.

Чонин слегка вздрогнул от влаги слез на своей шее, но не отстранился, а наоборот, крепче обнял «альфу», удерживая его тяжелое, дрожащее тело в своих руках. Как же он соскучился по этим объятиям. В них было столько тепла, уюта и безопасности. Он помнил, как часто они обнимались раньше, делясь друг с другом радостью и печалью. И сейчас, когда Хенджин нуждался в нем больше всего, он не мог отказать ему в этом утешении.

— Я так заврался, Йени, — прошептал Хван сквозь слезы, его голос был полон отчаяния и раскаяния. — Я наговорил тебе ужасных вещей, я предал тебя. Я не заслуживаю твоего прощения…

Чонин не ответил. Он понимал, что сейчас не время для слов. Хвану нужно было просто почувствовать, что он не один, что рядом есть человек, который его любит и поддерживает.

— Я такой жалкий, бракованный, никчемный, — Хенджин продолжал покрывать себя грязными словами, словно стремясь уничтожить остатки самоуважения.

А у омеги сердце кровью обливалось, не понимая, за что друг так жесток с собой. Он никогда не слышал от Джинни ничего подобного. Раньше он всегда был уверен в себе, даже немного самоуверен, но сейчас… Сейчас он слышал лишь отчаяние и ненависть к самому себе.Что могло случиться, чтобы настолько сломать Хенджина? Что заставило его так низко себя оценивать? Чонин не знал, но твердо решил, что узнает и поможет ему выбраться из этой бездны самобичевания. Ему нужно было вернуть прежнего Хенджина, сильного и уверенного в себе «альфу», которого он знал и любил.

— Йени, — выдохнул он, словно имя друга было заклинанием, способным исцелить рану, — Прости, что я тогда так с тобой поступил… — каждое слово давалось ему с трудом, словно вырванное из самой глубины души. Он не пытался смягчить удар, не искал легких путей оправдания. Он просто признавал свою вину, смущенно опуская взгляд и сжимая пальцы в кулаки. В его движениях читалась внутренняя борьба, отчаянная попытка объяснить необъяснимое. — У меня правда не было иного выбора, меня заставили. — слова эти прозвучали как жалобный крик затравленного зверя, как мольба о понимании.

Чонин ощутил этот груз и, словно чувствуя состояние друга, мягко перебил его.

— Все хорошо, Джинни, можешь ничего не говорить, если не хочешь, я пойму. — голос омеги был ровным и спокойным, как тихая гавань после шторма.

В этих словах крылась глубокая эмпатия, готовность принять друга любым, с любыми тайнами и ошибками. И, чтобы подкрепить свои слова действием, он нежно погладил «альфу» по спине, стараясь этим простым жестом передать свою поддержку и безусловную любовь. Движения его были осторожными, почти невесомыми, словно он боялся спугнуть хрупкий момент откровения. Это было не просто утешение, это было обещание быть рядом, независимо от того, что произошло. Этот жест был красноречивее любых слов, он говорил о том, что Чонин готов нести бремя боли вместе с Хенджином, деля его на двоих.

— Нет, — всхлипнул он, и этот всхлип прозвучал как предсмертный стон. — Я расскажу, ты заслуживаешь объяснений, Йени.- в его голосе звучала решимость, но она была пропитана болью и страхом.

— Я не альфа, Йени, я родился гаммой, — признание прозвучало хрипло, как сломанный голос. Хенджин на мгновение замолчал, собираясь с духом, а затем, глубоко вдохнув, продолжил, не поднимая взгляда на Чонина. Он не мог видеть его реакцию, боялся увидеть в его глазах отвращение, страх, жалость — что угодно, только не понимание. Он чувствовал, как напряглось тело омеги, как замерло его дыхание, и это только усиливало его страх. — Я с детства был предрасположен к альфе, мой организм развивался и работал как у альфы. Пока Минсу не появился в моей жизни.

— Я до знакомства с тобой, когда был на первом курсе, познакомился с одним альфой, влюбился по уши, наивный был, верил в любовь, думая, что в сказку попал. — повторилось это горькое воспоминание, и Хван снова шмыгнул носом. Чонин ощутил на своем плече знакомую влагу слез, но на этот раз они казались особенно жгучими. Пауза растянулась, словно время замерло, пока Хенджин собирался с силами для продолжения.

— Мой организм долго и мучительно перестраивался под него, превращаясь в омегу. И изначально всё было хорошо. Но сказка быстро закончилась, Йени. Оказалось, что мой принц — чудовище в красивой обертке. — гамма задрожал всем телом, словно ледяной ветер пронзил его до костей.

Ян, не раздумывая, крепче обнял его, стремясь своим теплом защитить от холода прошлого. Он чувствовал, как его собственное сердце разрывается на части от боли друга.

Теперь пазл начал складываться воедино. Хенджин, его Хенджин, был гаммой, а не альфой. Все его странности, его порой противоречивое поведение — все обрело смысл в свете этой правды. Ведь Ян никогда не понимал, почему Хенджин, будучи альфой, не проявлял тех качеств, которые обычно приписывают этому вторичному полу. Почему он был таким мягким, заботливым и чутким, почему ему нравились вещи, которые считались «омежьими». Теперь все стало ясно. Джинни не притворялся, он просто был верен себе, своей гамма-сущности, которую так долго скрывал от окружающих.

Чонин не испытал ни отвращения, ни осуждения, ни разочарования. Наоборот, он почувствовал еще большее уважение и восхищение Хенджином, за его смелость и откровенность. Он понимал, как тяжело ему было решиться на этот шаг, как много страха и сомнений он преодолел, чтобы рассказать ему правду.

— Я всегда… всегда чувствовал себя не таким, как все. — сбивчиво бормотал Хван, захлебываясь в рыданиях. Слова едва вырывались из его горла, словно застревали в комке боли.

Гамма снова замолчал, пытаясь восстановить дыхание.

— Он… он сначала восхищался моей особенностью, говорил, что я не такой, как все остальные. Но потом… он показал свое истинное лицо. Он говорил, что я бракованный, что гаммы — это ошибка природы. — голос Хенджина сорвался на шепот, словно он боялся, что эти слова услышит кто-то еще, кроме Чонина.

— Он издевался надо мной, Йени. Унижал, оскорблял, заставлял делать вещи, которые мне противны. Он говорил, что если я расскажу кому-нибудь о том, что происходит между нами, он уничтожит меня и всех, кто мне дорог. Он контролировал каждый мой шаг, каждую мою мысль. Я жил в постоянном страхе. — слезы Хенджина лились ручьем, затопляя плечо Чонина, и тот чувствовал, как его собственное тело содрогается от сочувствия.

— Он… он бил меня, — прошептал гамма, и в груди Яна поднялась волна ярости, обжигающая и неконтролируемая. — Оставлял синяки, чтобы я не мог выйти из дома. Он насиловал меня. Заставлял чувствовать себя грязным и никчемным. — Он… он знал, что я очень близок с Сынхуном и Юджином. Он угрожал мне, говорил, что подкараулит Юджина, когда тот был беременным, и причинит ему вред. Я был в отчаянии, Йени. Я не знал, что делать. Я боялся за свою жизнь, за жизнь своих близких. И с тобой он тоже запретил общаться из-за ревности.

Ян продолжал молча гладить его по спине, кусая свои губы, мысленно обвиняя себя, что не заметил, что с его Джинни что-то не так. Хван всегда скрывал свою личную жизнь, а Чонин его не донимал.

— Он не разрешал мне говорить, что мой вторичный пол — гамма. Боялся, что другие альфы и омеги на меня не смотрели, — прошептал Хенджин после долгой паузы. — А когда этот ад закончился, я боялся, что если кто-то узнает, что я гамма, он снова попытается причинить мне боль. Я боялся, что больше не смогу доверять людям. Поэтому я сам стал притворяться альфой по своей воле. Да и мое тело от сильного стресса снова перестроилось в альфье. — Прости меня, Йени, — прошептал Хенджин. — Прости за все. Я знаю, что я причинил тебе много боли. Но я надеюсь, что ты сможешь меня понять.Чонин медленно отстранился от гаммы и посмотрел ему в глаза. Он искал в них искренность, надежду, раскаяние. И он увидел все это — боль, страх, но и надежду на прощение. Теперь пришла его очередь говорить.

— Я понимаю тебя, Джинни, — прошептал Чонин, и в его голосе звучала кристальная ясность понимания, будто он прошел вместе с Хенджином через все испытания. Он поднял руку и бережно коснулся щеки друга, словно стирая с нее остатки горечи. — И я прощаю тебя.- эти слова, произнесенные с искренней теплотой, прозвучали как освобождение, как долгожданный глоток свежего воздуха. В них не было ни тени упрека, лишь бесконечная доброта и принятие.

Затем, мягко улыбаясь, омега одарил Джинни взглядом, полным нежности и веры. Эта улыбка, словно лучик солнца, пробилась сквозь туман скорби, окутавший их обоих. В ней читалось обещание, что все будет хорошо, что они справятся со всем вместе. Теперь Чонин понимал. Он понимал, почему Хенджин так долго молчал, почему так мучительно скрывал свою боль. Он понимал, почему так резко оборвал их общение. Он боялся, что Чонин узнает его секрет и отвернется от него. Но Ян никогда не смог бы предать Хенджина. Он любил его, неважно кем он был — альфой, гаммой или кем-то еще. Он любил его за его душу, за его доброту, за его талант, за все то, что делало Джинни таким особенным.

Омега выпустил свои успокаивающие феромоны, окутывая Хенджина мягким облаком сладковатого мандаринового аромата. В этом запахе было тепло, как от лучей летнего солнца, и умиротворение, как от шелеста листвыХенджин, словно измученный путник, наконец-то нашедший оазис в пустыне, благодарно уткнулся носом в запаховую железу Чонина. Он жадно вдыхал родной цитрусовый аромат, чувствуя, как с каждым вдохом напряжение медленно покидает его тело. Запах мандарина был для него якорем, связывающим с прошлым, с тем временем, когда он был счастлив и беззаботен. Это был запах дружбы, запах любви, запах жизни. В этом запахе не было лжи, не было обмана, не было насилия. Только тепло, забота и искренняя привязанность. И сейчас, как никогда раньше, он нуждался в этом.

Чонин, ласково поглаживая Хенджина по голове, скользнул взглядом к его шее. Там, под воротником больничной пижамы, виднелись края пластырей. Ян сторожно провел пальцами по краю пластыря, стараясь не причинить Джинни боль.

— Это метка Сынхуна, — прохрипел Хенджин, словно оправдываясь за наличие пластырей на шее. — После кошмара с Минсу я просил его ставить мне метки. Метка давала мне ощущение защищённости до недавнего времени.

Чонин внимательно слушал гамму, теперь прекрасно понимая, что метка значила для него гораздо больше, чем просто символ принадлежности. Она была для него щитом, оберегающим от призраков прошлого, напоминанием о том, что он не один, что есть люди, которые его любят и защищают. Хотя тот факт, что метку поставил не партнер, а брат, все равно казался ему слегка странным, но он понимал, что в их ситуации это было необходимо.

— Я встретил свою истинную пару, и мой организм стал отторгать метку Сынхуна, вот мне и стало плохо.

И тут Чонин замер от шока во второй раз. Судьба решила гадко над ним посмеяться или как по-другому объяснить, что с утра он узнал точно такую же новость о Минхо? Эта мысль пронзила его, словно ледяная игла. Что происходит? Почему сегодня на него обрушиваются такие откровения? Сначала Хенджин, признавшийся в том, что он гамма и пережил насилие, а теперь еще и эта новость об истинной паре, да еще и после того, как он узнал о ситуации с Минхо… Это было слишком много для одного дня. Мир словно сошел с ума.

— И что ты будешь делать, Джинни? — аккуратно спросил он, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя внутри у него все кипело от переизбытка информации и эмоций.

— Ничего, — прошептал Хенджин, его голос был полон горечи и смирения. — Буду жить как раньше, свыкаясь с мыслью, что Сынхун мне больше не сможет поставить метку. Врачи сказали, это будет чревато и для меня… и для моей истинной пары. — закончил гамма, глядя в сторону.

Омега молчал, пытаясь понять, что он чувствует. С одной стороны, ему хотелось кричать от несправедливости. Почему Хенджин, переживший столько страданий, не может быть счастлив? Почему судьба так жестока к нему? С другой стороны, в нем росла надежда. Если Хван встретил свою истинную пару, значит, у него есть шанс на новую жизнь, на настоящую любовь, на исцеление. И если Чонин может хоть как-то помочь ему в этом, он сделает все возможное.

Тихий стук прервал друзей. В палату вошёл Сынхун.

— Часы посещения закончились, — альфа замер на пороге, наблюдая за происходящим. Его брат сидел в обнимку с Чонином, заплаканный и опухший, но с усталой полуулыбкой на лице. Это был проблеск надежды, которого Сынхун так ждал.

— Хени, мы завтра с Юджином приедем, тебе что-нибудь привезти из дома?

— Скетчбук с пеналом, пожалуйста, — попросил гамма, чувствуя, как Чонин встаёт с насиженного места и одевает кеды.

— Чонин, мы можем тебя подвезти, не отказывайся. — предложил альфа, обнимая Хенджина на прощанье. В его голосе звучала благодарность и облегчение. Он видел, как Чонин повлиял на Хенджина, и был благодарен ему за это.

— Хорошо, — ответил Ян, кивнув Сынхуну. — Спасибо.

Он подошел к Хенджину и нежно обнял его на прощание.

— Я позвоню тебе завтра, возьму твой номер у хена, — прошептал Чонин на ухо Джинни. — Держись.

Хенджин лишь слегка кивнул в ответ, прижимаясь к другу.

Чонин вышел из палаты вместе со Сынхуном. В коридоре их ждал Юджин с Хуаном, крепко держащим его за руку. Мальчишка, увидев Чонина, тут же побежал к нему, обнимая его за ноги.

— Дядя, вы еще придете? — спросил Хуан, заглядывая Чонину в глаза.

— Обязательно приду, — ответил он, улыбаясь мальчику. — Я буду навещать твоего дядю.

Сынхун и Юджин обменялись понимающими взглядами. Они видели, что Чонин искренне переживает за Хенджина, и были рады, что у него есть такой друг.

***

После выписки из больницы Минхо словно заперли в лабиринте собственных мыслей. Двое суток пролетели, как в тумане. Время потеряло смысл, превратившись в бесконечную вереницу сменяющих друг друга моментов тревоги, смятения и бессильной ярости на самого себя. Идеальный порядок, всегда царивший в его квартире, рухнул, став отражением хаоса, бушующего внутри. Гора грязной посуды угрожающе возвышалась в раковине, кружки с застывшим кофе плотным кольцом обступили рабочий стол, а сам Ли, забыв о дисциплине, валялся на смятых простынях, словно выброшенный на берег после кораблекрушения.

Каждое слово врача, каждое предположение, как заноза, врезалось в память, не давая покоя ни днем, ни ночью. Истинная пара. Его истинная пара Хван Хенджин. Имя эхом отдавалось в голове, вызывая смесь недоверия и необъяснимого притяжения. Альфа из маркетингового отдела, который оказался не совсем альфой. Это было абсурдно, нелепо, невозможно. Но в то же время… объясняло многое.

Как Хван мог оказаться омегой? Этот вопрос терзал его, не давая уснуть. Он, конечно, слышал о случаях, когда омеги обладали природными запахами, нехарактерными для их пола, но от Хенджина действительно пахло как от альфы. Терпкий, древесный аромат сандала, переплетающийся с легкой горчинкой кожи — запах уверенности, силы, власти. Он даже пару раз видел и чувствовал, как Хенджин выпускал успокаивающие альфьи феромоны, чтобы утихомирить разнервничавшихся коллег-омег на совещаниях. Этот факт, казалось, окончательно развеивал все сомнения.

Его телосложение… Оно тоже не соответствовало образу хрупкого, беззащитного омеги. Мускулистое, подтянутое тело, очерченное дорогим костюмом. И рост. Хенджин был выше самого Минхо, что само по себе являлось довольно редким явлением.

Да, его лицо… признавал Минхо, прокручивая в голове образ Хенджина. Его лицо было действительно слишком красивым, почти нереальным. Идеальные черты, точеные скулы, чувственные губы, глаза, в которых можно было утонуть. Но ведь и Минхо был не уродом. Он тоже привлекал внимание, он тоже получал комплименты. Красота не обязательно означала принадлежность к определенному полу.

Он перевернулся на другой бок, зарываясь лицом в подушку. Голова раскалывалась. Ему нужно было проанализировать все факты, отбросить эмоции, сосредоточиться на логике. Но как это сделать, когда его мозг был переполнен образами Хенджина, его запахом, голосом.

Он снова сел в кровати, скидывая ноги на пол. Нужно было что-то делать. Нужно было найти хоть какую-то информацию, которая помогла бы ему разобраться в этой чертовой головоломке. Нужно было доказать — самому себе, врачу, всему миру — что он не сошел с ума.

Телефонный звонок, ворвавшийся в тишину квартиры, был подобен выстрелу, вернувшему Минхо из плена мрачных размышлений в реальность. В панике, словно от взрыва, он скинул на пол подушки и одеяло, наступая на мятые простыни, пока не обнаружил вибрирующее устройство, затерявшееся в смятой ткани.

На экране высветилось имя: «Чан».

Точно. Чан. За эти долгие, мучительные двое суток он настолько поглотился своими мыслями, переваривая ошеломляющую новость и строя безумные теории, что совершенно забыл о внешнем мире. Забыл ответить на сообщения друга, а их, судя по всему, накопилось немало. Он же пообещал Чану и Чонину, что будет поддерживать связь, сообщать о своем состоянии, делиться своими переживаниями. Он обещал, что не останется один на один со своими демонами. Но что-то, как это часто бывает, пошло не так.

Ли сглотнул, чувствуя вину за свою невнимательность. Бан, как настоящий друг, наверняка волновался. Возможно, даже решил, что с ним что-то случилось. Что он снова сорвался, поддался своим деструктивным наклонностям.

Минхо провел рукой по взъерошенным волосам, пытаясь хоть немного привести себя в порядок. Он понимал, что не сможет скрыть от Чана свое состояние. Тот слишком хорошо его знал. Альфа принял вызов, поднося телефон к уху.

— Чан? Прости, что не отвечал. У меня… были тяжелые дни.