ГЛАВА 3 (2/2)
Это прикосновение подействовало на нее как тактильный энергетик. Всю ночь и до самого утра она была бодрее всех в зале, кружилась в танцах как заведенный волчок и хохотала так громко, как не хохотала никогда. Она была рада видеть каждого своего одноклассника. И не испытывала никаких чувств по тому поводу, что видит их последний раз.
Впрочем, Сергея Дмитриевича она тоже больше не увидела. На танцах он к ней не подходил, а она не тревожила его. Потом они разошлись. В последние часы выпускного она видела лишь его спину в проеме входной двери ресторана.
Она подумала, что забыла спросить его и про то, как будет работать их газета после ее ухода. И про то, а сможет ли она туда вообще писать. Про все забыла спросить.
А днем, после нервного от событий сна, Аня ринулась к компьютеру, проверять сообщения во Вконтакте. Но уведомления ничем не могли ее порадовать.
Тогда она решила написать ему сама, быстро кликнув на ссылку его профайла, запрятанную в закромах закладок ее браузера.
Неожиданно для самой себя она обнаружила, что доступ к его странице у нее заблокирован.
Аня не сразу приняла мысль, что отвергнута и постаралась обосновать ситуацию логически. Первым делом кликнула на кнопку перезагрузки браузера. Когда это не помогло – нажала на кнопку отключения компьютера. Перезагрузила и его. Пока он загружался она ходила нервно по комнате, чувствуя, что это вряд ли ей поможет.
В течение десяти минут она произвела эти манипуляции не меньше пяти раз, но картина, конечно же, оставалась прежней:
«Сергей Разумов заблокировал вам доступ к своей странице»
Аня чувствовала такое возмущение, что чуть было не пожаловалась на ситуацию бабушке, еще не знавшей, что она проснулась. Помня в деталях весь прошедший выпускной, Аня не могла назвать ни одной причины, почему Сергей Дмитриевич так поступил.
-Ведь он же обещал написать. – шептала она сама себе, агрессивно клацая мышкой по одной и той же точке вверху браузерного окна. - Обещал написать. А я ничего такого ему не наговорила. Ничего. Это точно. Что же я могла сделать?? Зачем он заблокировал меня? Почему не сказал правду, что просто не хочет со мной общаться?
И от последних слов, сказанных самой себе, Аня вдруг всхлипнула, захлопнув вкладку со страничкой Сергея Дмитриевича с громким щелчком.
И тут она осознала, что совершенно и ни разу не думала за весь этот год, даже не предполагала такой вероятности, что он может отвергнуть ее.
-Откуда в тебе, малолетней школьнице, такая тупая уверенность в себе? – шипела она сама на себя, захлебываясь в беззвучных слезах. Сжимая кулаки, она плюхнулась на кровать.
Эта сцена была словно списана с какой-то типичной подростковой драмы, по типу сериала «Ранетки», которых тогда так много показывали по телевизору. Закрыв лицо руками, вчерашняя школьница рыдает из-за разбитого первой любовью сердца. За окном поблескивало в отражении открытой форточки солнце.
И тут она поняла, что ни разу за весь учебный год даже не допустила мысли о том, что может быть отвергнутой. И тут та самая возможность, которую она даже не вписывала в свой жизненный план, сбылась.
И если бы она была фаталисткой, то она бы отметила про себя, что отказ Сергея Дмитриевича был первым звоночком. Но в судьбу она не слишком верила. Особенно тогда, когда глаза ее не просыхали от слез, а сама она ревела так, словно вся жизнь ее закончилась одной лишь блокировкой его профайла.
В ее голове возникло стремление логически обосновать все произошедшее, но тут же угасло. Куда более яркое желание затмило все. Она видела себя в воображении и Сергея Дмитриевича, который, коснувшись тогда ее плеча, сжимает его трепетным движением и уводит в центр толпы, на танцы. После они бы гуляли возле стрелки Васильевского острова, а потом ушли бы вглубь к набережной Лейтенанта Шмидта, смотреть на корабли. А потом плясать среди волн, как на той самой картине Репина, которую они видели в Русском музее.
Ей больше никогда в жизни не пришлось бы использовать его отчество в обращении к нему. Она могла бы писать ему исторические тексты, тексты об архитектуре или краеведении. Он был бы ее вдохновителем, а она была бы его музой познания.
Но почему-то он не дал их отношениям шанс. И Аня усиленно перебирала в памяти каждую секунду прощальной вечеринки, чтобы найти ответ, но ответа не находила.
Лишь спустя годы она поняла, что он побоялся за свою репутацию. Возможно, самую чуточку, успокаивала она себя, он и желал ее, хотел бы познать физический и духовный контакт с эрудированной школьницей, к тому же самой рвавшейся к нему в руки. Его явно одолевало любопытство, оттого он позволил себе коснуться ее самым легким из возможных движений руки…
А возможно он просто был пьян и вовремя понял, когда надо остановиться?
А возможно это был просто дружеский жест?
А возможно желание сделать карьеру было у него намного сильнее?
А возможно он даже и не думал про нее никогда в жизни больше, чем требовалось в рамках школьных уроков и работы над газетой
Она никогда не узнает правду.
А в глазах общественности Аня, даже закончив школу, все равно оставалась его ученицей. Школьницей. Маленькой девочкой, совращение которой недопустимо, даже если оно произошло после ее совершеннолетия и после получения аттестата.
Даже если бы оно началось с ее любви. И она сама пошла к нему в руки.
Но без пары месяцев восемнадцать, рыдая над своей не успевшей начаться первой в жизни любовной историей, Аня не могла сделать таких выводов.
И потому в тот день ее сердце сжимали тиски тяжести душевного опыта, который накладывался на ее мировоззрение, потихоньку очерствляя ее душу.
А когда началась череда поступлений жизнь унесла в такой водоворот, в котором все равно нашлось время для страданий и слез по разбитому сердцу. Она не просто уставала, а порой не понимала, а зачем делает это все. И жила на автомате.
На бюджет она поступила без труда, нисколько, впрочем, почти не сомневаясь в ином результате. Дни и ночи, отвлекаясь от мыслей про историка, она писала эссе, разные статьи, набивая руку работая в школьном журнале и для себя, и в итоге одержала победу.
Хотя она знала, что бабушка хранила заначке деньги на ее учебу и страшно злилась с этого, надеясь, что эти деньги будут ей не нужны.
Спускаясь к проходной журфака в день экзамена, Аня шла как можно медленнее, потому что все-таки подумала, что может быть встретит Сергея Дмитриевича. Она верила в такую чудесную возможность даже несмотря на то, что его академическое испытание проходило явно не здесь.
После экзаменов, до самого сентября месяца она намеренно появлялась в тех местах, где он потенциально мог оказаться. Посещала кинотеатр Аврора. Съездила в Купчино, в Девяткино, на Парнас, потому что надеялась, что он живет где-то в этих новых домах, куда селились все начинавшие взрослую жизнь не слишком богатые петербуржцы. Впитав в себя атмосферу этих мест и не добившись своей цели, она впала еще в большую печаль.
Однажды она почти встретилась с ним, попав на показ фильма «Полночь в Париже». Он был заявлен среди лекторов, должных рассказать про жизнь богемы в столице Франции 20-х годов. Но он не пришел. Заболел. Это было нормально для октября месяца. В тот год дожди поливали город, а жуткий, бесснежный дух рано приближавшейся зимы валил с ног практически всех, даже самых стойких.
В один из дней, она задала себе вопрос:
-А почему же я не приходила в школу? Ведь именно там проще всего его там встретить.
Возможно, подумала она через много лет, она чувствовала то, что ей предстояло там увидеть.
К счастью, ее до сих пор помнил охранник. Она поздоровалась с ним, спросила, работает ли тут еще Сергей Дмитриевич и прошла в школу свободно.
-Да, он еще не уходил, но скоро уйдет. – сказал охранник, открывая ей турникет. - Ты как раз вовремя.
Она чувствовала каждый шаг такой душевной болью, словно она была физической и шла она по лестнице босиком, израненная. Кабинет историка был все на том же последнем этаже. Школа совсем не изменилась. Да и Аня еще не успела. Учеба в университете длилась всего 3 месяца. Ее дух не успела сильно поколебать даже сессия и ночные бдения за конспектами. Те только подбиралась к ней и казались довольно простыми, лишь чувства к ним были запутанными.
Когда она почти дошла до его двери и до кабинета оставался один короткий лестничный пролет, она увидела, как дверь в его кабинет раскрылась. Оттуда вышла молодая женщина и что-то заставило Аню резко развернуться и побежать вон, что есть мочи. Потому что, даже не глядя в глаза вышедшей из-за двери женщине и едва разглядев ее силуэт, она знала, кто это.
-Как прошло? – дружелюбно поинтересовался охранник.
-Все хорошо. – сказала она, не глядя в глаза собеседнику. - Спасибо большое. Хорошего дня. До свиданья.
Больше она никогда не бывала в своей школе и удалила всех своих одноклассников из друзей во вконтакте. Первые годы после выпуска она даже обходила ее по соседним улицам, от греха подальше.
И если бы Аня была фаталисткой, то еще тогда бы она поняла, что вышедшая из кабинета молодая женщина – это тревожный звоночек. Но в судьбу она не слишком верила. А потому после неудачного похода в школу, она твердо решила, что ей нужно жить дальше. Кое-как, даже устало и быть может даже безынициативно, но продолжать свою жизнь, потому что эта жизнь принадлежит только ей.
Горечь любовной неудачи очень долго не оставляла ее, однако привкус ее становился с каждым днем все слабее и слабее, пока однажды не осталось лишь одно неясное, но красочное воспоминание. Процесс сопровождался укорами в свой адрес и укорами в адрес его. Она называла наглой и слишком бестактной себя, за то, что застала Историка с такими непристойными предложениями врасплох и трусом его, что не смог сказать ей нет в лицо. Любовное чувство не давало ей расставить все по местам в своей голове больше года. Нескоро любовь превратилась из разрушительной боли в кирпичи, формировавший и укреплявший фундамент ее личности.
Но дни сменялись месяцами и другая ее любовь – текст – затмили воспоминания о любви к историку. Жизнь продолжилась.