Глава 1. Первый раз бывает очень разным (1/2)

Храм Кадали встречает Малара настороженной тишиной, звенящей, как после отшумевшей грозы. Во дворе не видно возвратившихся танцовщиц, а старшие жрицы, верно, закрылись в святилище: возносят хвалу богине… или просто ждут, когда все закончится. Они, мудрые, знают: за всякую помощь высших сил надлежит платить, и этот порядок так же незыблем и вечен как небо.

«Ты знаешь, что будет», — качает головой парсари Накшадирам, когда Малар посвящает ее в свои отчаянные планы, делится последней надеждою, которая поможет вытащить сестер-служительниц из лап жестокого царя. Верховная жрица не отговаривает его, но предупреждает, чтобы Малар был готов… когда исполнит задуманное и вернется.

Когда с него, еще не знавшего ни мужчины, ни женщины, стребуют плату.

Дети Кадали, тигроголовые защитники храма — ненасытны как их демон-отец и страстны как их божественная мать. Человеку простому не выдержать их ласк, их напора, острых клыков на шее и когтей на бедрах, но Малар — не простой человек. Избраннику богини бояться нечего, ведь так?.. Пусть их… и четверо.

Наскоро омыв тело в пруду и коротко помолившись перед статуей Кадали Карунанидхи, Малар направляет стопы ко входу в храмовый адитхалам.

Они там. В его мрачном чреве, тюрьме и спальне; ждут его и в своем нетерпеливом ожидании скребут стены страшными когтями, рыча и мучаясь от желания.

Они — бушующее пламя. Малар — тонкий огонек, едва теплящийся на хлопковом фитильке лампадки-дийи; но что могущественнее: неукротимый пламень — или же ласковый свет, рассеивающий даже самую густую тьму? Ответ, пожалуй, знают одни лишь боги…

Собственные шаги отдаются громом в ушах. После раскаленного полуденным солнцем двора подвальная прохлада приятно касается кожи… А потом Малара настигает прозрение: это не прохлада. Это руки, похожие на человеческие ладони и тигриные лапы разом.

Вот одна убирает с его плеча длинный край алого сари. Другая скользит по нагой спине, опасно пересчитывая когтем позвонки. Третья настойчиво дергает складки одежды. Четвертая вплетается в распущенные волосы, оттягивая их: Малар не заплетает косу подобно женщинам.

Пламя в светильниках — слабое, тусклое, но танец его рыжих всполохов хорошо заметен на могучих телах. Четыре пары золотистых глаз, мерцающих в темноте словно уголья, прожигают тело насквозь, плавят его красноречивыми взглядами.

Они обещают. Поклоняются, жаждут, зовут к себе.

Зачаровывают.

— Мы исполнили твое желание, маленький жрец…

— Теперь исполни наше…

— Стань нашим…

— Поделись своей силой, прежде чем мы уснем до нового зова…

— И мы поделимся с тобою в ответ.

Темнота смыкается вокруг Малара тугим кольцом, что пышет жаром и пахнет железом да шкурами. Двое позади него. Двое — впереди. Ко взмокшей спине прижимается широкая грудь, твердая как камень и горячая как расплавленное золото. Такая же, не у́же и не слабей, прижимается к сердцу и ребрам. Малару кажется: он застывает меж двух огромных искрящих костров, а деться ему — некуда.

Он зажат между могучих тел, пойман в ловушку, силок, западню, о которой знает с самого начала.

Знает — и принимает со смирением, медленно перерождающимся… в желанье: тягучее, не до конца понятное даже ему самому. Есть, есть, носится в холодном воздухе что-то такое, на что откликается тело, из-за чего страх, сперва проклюнувшийся хилым ростком, засыхает на корню.

Может, так пахнет сила. Может, это особый запах не богов и не демонов, может…

Малар не хочет сейчас думать об этом. Не хочет думать ни о чем; голова плывет, будто он напился сока забродивших ягод, в ней остается всего одна мысль: дети Кадали не причинят ему боль. Нужно… только отдаться в их руки-лапы, почувствовать их силу, поделиться своей, — и они уснут каменным сном до нового зова.

Горячий шершавый язык дразняще касается ямки над ключицею. Широким, длинным мазком скользит вверх по шее до самого уха. Второй, по другую сторону, подхватывает это движенье — но уже обратно. Малар не знает, в какую сторону ему податься, потому поднимает над головой обе потяжелевшие, почти безвольные руки, и притягивает ближе к себе тигриные головы. Зарывается пальцами в густую шерсть, ненароком царапает чуткие уши.

Драгоценное шелковое сари бесполезной тряпкой падет к ногам. Остаются только золотые украшения: цепи, браслеты, кольца — и нагое тело. Тоже золотое в отсветах.

Чувствовать настойчивые прикосновения, ощущать, как в волосах путается горячее дыханье — совсем не то же, что изучать себя самому: ночью, втихаря, стащив из храмовой библиотеки древний трактат о любви и страсти. Малар знает о собственном теле все, оно — раскрытая книга, ждущая своего чтеца; оно — только что вытканный шелк, нетронутый вышивкой, оно — скрытый чудесный цветок, что станет наградой тому, кто найдет его и унесет с собою, прижав к груди.

Малар не стыдится ни своего тела, ни его ответа на ласки: со стонами подается в обе стороны, ловя искры удовольствия; мечется в кольце могучих рук, желая — ожидая — большего.

Он дожидается.