6.1 (1/2)

— Джун-чан… Наши отношения с Томоэ… Да, я знаю, что ты скажешь, что я слишком тороплюсь, мы встречаемся всего ничего и всё такое…

Я слышу тихий голос Мийи как сквозь толщу воды. Я не вслушиваюсь и не вникаю в её слова, полностью погрузившись в себя. Захлёбываюсь своими эмоциями и переживаниями, превращаюсь в само воплощение эгоизма — мне хочется заткнуть Мийю, хочется схватить её, сжав до боли светлую кожу, заорать, чтобы она не смела бросать меня, потому что, мать твою, я увязла в своей лжи, ненамеренно, а ещё меня изнасиловали, и я до сих пор чувствую запах одеколона Санзу вперемешку с потом на своём теле, потому что не сходила в душ, и всё это сводит меня с ума. Мне хочется заорать, что мне абсолютно наплевать на её чувства к Томоэ, ведь он долбанный преступник, а его друг — мой соулмейт — насильник и убийца. И я не знаю, способен ли Томоэ на подобные поступки. Я хочу схватить Мийю за волосы, с силой сжимая чёрные пряди, и орать, что, если она сейчас уедет, я наложу на себя руки.

Мне хочется взвыть от осознания, как сильно я завидую подруге. Да, пусть Томоэ и тёмная лошадка, но, во всяком случае, к Мийе он относится как к самому драгоценному камню, оберегая её от всего мира. И мне так сильно хочется ударить саму себя, оставив на коже кровавые подтёки, за то, какая же я плохая подруга.

Я продолжаю слушать её слова, содрогаясь всем своим существом от внутренней истерики, и ни слова не говорю в ответ. Разворачиваюсь на пятках, громко хлопаю дверью ванной комнаты, закрывая за собой.

Протираю ладонью запотевшее зеркало. Смотрю на себя, пытаюсь понять, как моя жизнь смогла дойти до такого. Мне жутко от маленького трепещущего тревожного огонька внутри, который намекает, что ещё ничего не кончено. Это только начало.

Моё лицо совсем лишено красок, как у Санзу. Выдыхаю визгливый смешок. Я снова думаю о нём. Я внутренне проклинаю себя за то, что до сих пор не чувствую к нему ненависти.

Мой кулак сам летит вперёд, врезаясь в стекло. Звонкий звук, неприятно царапающий слух. Смотрю на руку, на едва выступившие рубиновые капли на коже.

Я хочу исчезнуть.

***

Мы с Мией говорим до самой ночи. Я продолжаю выжимать улыбку, успокаиваю подругу, не на шутку переволновавшуюся за меня. Уверяю её, что я справлюсь, что просто попрошу родителей присылать чуть больше денег. В мыслях я составляю своё новое расписание с работой в клубе, ведь я ничего не сделала за эти каникулы. Не нашла ни нормальную подработку, чтобы были деньги на следующий месяц, не готовилась к семинару. Я только лежала и жалела себя. Какая же мерзость…

Я обнимаю Мийю, глажу её шелковистые волосы. Я говорю, как я рада за неё, ведь она действительно счастлива. Я вижу это по её сверкающим глазам, по её нежной улыбке, которую она дарит экрану телефона каждый раз, как Томоэ присылает сообщение. Мийя из тех людей, которые отчаянно нуждаются в другом человеке рядом, и я не имею никакого права лишать её этого. Я не могу просить Мийю отложить переезд, а также не могу даже заикнуться о том, что Томоэ состоит в какой-то банде. Ведь, во-первых, у меня нет никаких доказательств, во-вторых, это разобьёт ей сердце.

Мы расходимся по своим комнатам глубокой ночью; синяя луна, яркая и огромная, заливает нашу квартиру мягким белым светом. Я засыпаю в тот же миг, как моя голова касается подушки.

Утром я первым делом пишу Мори-сан, что я готова выходить на работу. Мори-сан отвечает почти сразу. Она скидывает мне график других танцовщиц, чтобы я смогла подобрать себе удобные дни. Не удивлена, что мой день уже заняли, он был самым прибыльным.

Затем, встретив Томоэ своим самым хмурым взглядом, я помогаю им собирать вещи Мийи в коробки. Выходит довольно много коробок, но заканчиваем мы слишком быстро. Мийя задумчиво отдирает наклейки со стенки в своей, уже бывшей, комнате, поддевая каждую из них ножичком для бумаги, а я сижу на её кровати.

— Джун-чан, ты всегда можешь обратиться ко мне, если, вдруг, не будет хватать на аренду… — я киваю скорее на автомате. Мийя знает, что я никогда не попрошу у неё денег, — Или, может, поищешь квартиру подешевле?

Она смотрит на меня своими большими тёмными глазами, а я задумываюсь. Мне всегда было тяжело менять место жительства, и я долго привыкаю на новом месте. Эта маленькая квартира казалась мне родной, почти своей. Идеальное расположение, тихие соседи, хозяин, который никогда не появлялся. Квартира итак была недорогая, но ремонт был неплохой. Сомневаюсь, что смогу найти в такую же цену, а уж тем более дешевле, что-то сносное.

Качаю головой. Мийя поджимает губы, понимает, что эту тему я обсуждать не хочу.

Мийя уезжает ближе к вечеру. Пока Томоэ перетаскивает коробки вниз, в арендованный грузовой автомобиль, мы крепко сжимаем друг друга в объятиях. Я чувствую, как моё плечо, к которому Мийя прижалась щекой, слегка намокает. Понимаю, для неё её переезд тоже, своего рода, конец какой-то эпохи. Эпохи в нашем малюсеньком, но уютном мире.

Томоэ говорит, что осталась последняя коробка, и Мийя спускается вниз на лифте, а мы остаёмся наедине. Янтарь прожигает сочувствием. Не думаю, что Томоэ на самом деле понимает, что я чувствую.

— Прости, Джун-чан, — он дружелюбно улыбается, — Эта новость не должна была так свалиться на тебя.

Томоэ придерживает коробку одной рукой, вторая исчезает в кармане спортивных штанов. Он протягивает мне рулон денег, перевязанный резинкой. Я ошарашенно смотрю на него, перевожу взгляд с его лица на руку и обратно.

— Тут хватит на два месяца аренды… — я отпихиваю его руку. Что за чёрт?

Дверь захлопывается с такой силой, что чуть не бьёт его по носу. Однако, я улавливаю едва слышимый смех, приглушенный деревом между нами.

Я провожу следующие два дня, заглушая чувства бесконечным просмотром фильмов. Даже не выхожу в магазин, съедая подчистую все наши запасы. Не хожу в душ, не расчёсываю волосы, почти не вылезаю из кровати с ноутбуком. Я чувствую себя разбитой, полностью разломанной, как печенье, которое опустили в горячий чай. Мне плохо, и я совершенно не пытаюсь справиться с этим состоянием. Мийя пишет мне целыми днями, присылает фотографии кошки Томоэ, фотографирует себя на фоне панорамного окна. Я отправляю ей эмодзи, не придумываю ничего другого в ответ.

Под конец второго дня моего затворничества я берусь за холст. Сажусь напротив окна, повернув этюдник так, чтобы он не закрывал мне обзор на оранжевый закат, который перетекает по моей комнате, плавными линиями рисуя огненный узор на полу. Я заставляю себя взяться за кисть, хоть мои пальцы и подрагивают, и отключаю голову. Просто делаю то, что люблю больше всего — вывожу мягкие линии, вдыхаю слабый запах краски, что разносится по комнате.

Через непродолжительное время я готова разорвать холст руками. Мои пальцы уже не слегка подрагивают, а трясутся, как у столетней старухи. Я зажимаю рот руками, давлю в себе крик, зажмуриваю глаза до боли и белых разводов под веками. Ведь с холста на меня смотрит совсем не закатное солнце, а ледяные, пронизывающие до костей, глаза, чёткий контур носа и чувственные, манящие губы.