Глава 62. Восхождение Меркьюри (1/2)

Краткое содержание: появление Фредди Меркьюри.

_ _ _

Фелтхэм был слишком тихим.

«Вот почему, - сказал себе Фредди, - я не могу заснуть». Он слишком привык к городскому шуму, и, если честно, даже предпочитал его. Было нечто особенное в фоновом гуле центрального Лондона, дающего анонимность, но не позволяющего чувствовать себя по-настоящему одиноким.

Но сейчас, лежа в постели в своей старой комнате, он чувствовал себя одиноким. Ужасно одиноким.

Не хватало и звука медленного, спокойного дыхания Роджера и его тихого редкого храпа. Но Фредди не собирался об этом думать.

Нет, именно жуткая пригородная тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев или пением ночной птицы, сводила его с ума. Он неприятно сосредотачивался на звуках собственного сердцебиения, и это доводило его до предела. Каждый скрип матраса казался невероятно громким, когда он снова переворачивался, не в силах удобно расположиться. Кровать казалась какой-то неправильной.

Его старая кровать, возвращенная в дом его родителей, больше не принадлежала этому месту. Та самая кровать, где он делал и позволял – нет, умолял – другому мужчине делать с ним то, что, по мнению его родителей, должно было заставить его вечно страдать в аду. Конечно, это было совершенно нелепо, но поздней ночью какая-то часть его не могла отделаться от ощущения, будто кровать как-то может выдать его секреты.

И в то же время другая часть его испытывала не меньшую тревогу, задаваясь вопросом, сможет ли он когда-нибудь снова жить этими греховными удовольствиями. В конце концов, он был уже не так молод. Время школьных шалостей давно прошло. Он знал, что не может позволить себе продолжать это.

Но все было в порядке. Он сможет довольствоваться воспоминаниями, как только они перестанут быть такими болезненными, а рана не будет такой свежей – тогда он осмелится вспомнить. Это лучше, чем ничего, полагал он.

И, возможно, он наконец научится не хотеть этого вообще. До начала этого года у него все было хорошо. Не то чтобы у него не было соблазнов, но он так долго их избегал. До Роджера. (Стой, не надо. Не думай о нем сейчас.)

Он сможет сделать это снова. Сможет найти себе девушку. У него были девушки – он не безнадежен. Просто потребуются… некоторые усилия.

- А как же Мэри? - поинтересовалась его мать в среду утром.

И вот он сидел, теребил диванную подушку на своих коленях и смотрел на нее, словно олень в свете фар, потому что среди всего прочего начисто забыл. Совершенно забыл, что так и не сказал матери, что Мэри больше нет в его жизни. По крайней мере, сейчас, чтобы положить конец лжи, он мог сказать чистую правду.

- Мы больше не встречаемся, - сообщил он матери, и та нахмурилась, отчасти обеспокоенно, отчасти уязвленно.

- Ты ничего не рассказываешь мне о своей жизни, бета. Те эвум че ке хум мара потана путране джанато натхи. (Как будто я не знаю своего собственного сына.)

Ее грустные глаза заставили Фредди отвести взгляд. И все же он чувствовал, как она смотрит на него.

- И ты думаешь, что я не буду беспокоиться?

- Прости, мама, я хотел тебе сказать…

- Ну, ты больше не приходишь к нам, так что неудивительно, что ты забыл.

Мир упреков под маской равнодушия. Все это время Мэри была на задворках его сознания, как и все те неприятные, сбивчивые эмоции, сопровождающие воспоминания о ней. Сожаление, вина и печаль.

Нет. Об этом он тоже не собирался думать.

Фредди зажмурил глаза, перевернулся на живот и прижал подушку к лицу. Боже, как же ему хотелось просто заснуть и больше ни о чем не думать.

Слишком много мыслей, которые он не мог впустить в свой разум, витали в тени, готовясь наброситься. Они просто ждали, чтобы одолеть и уничтожить его, и он не мог причинить себе еще больше боли, чувствовать себя еще хуже, чем уже чувствовал.

Большую часть недели он провел в ужасе, одиночестве и с разбитым сердцем. Более того, он чувствовал себя опустошенным. Чувство потери было настолько всепоглощающим, что причиняло боль до самой сути его существа. Эта боль в груди была реальной, такой же настоящей, как плоть и кости. Что бы Фредди ни представлял себе – а он всегда боялся и воображал это неизбежное прощание – все было еще хуже. В десять раз. Он не мог сосчитать, сколько раз плакал.

Единственное, что удерживало его на плаву - знание того, что это тоже пройдет. Должно было пройти. Это не убило бы его, конечно, нет. Ничто другое никогда не убивало, как бы больно тогда ни было. И наступал предел, когда казалось, что уже невозможно чувствовать, плакать и злиться, так что все просто становилось серым, тусклым и незначительным.

Фредди не знал, достиг ли этого предела в тот день, когда в последний раз просматривал их товар в киоске, утопая в бесконечных воспоминаниях, наполненных смехом и любовью. Или, возможно, сегодня утром, когда он вычеркивал себя из жизни Роджера по одной коробке и по одному лестничному пролету за раз. Или, наконец, когда в последний раз быстро взглянул через плечо на их квартиру. Это могло произойти, когда он наблюдал за тем, как в боковом зеркале стремительно отдаляется отражение Роджера, как он отворачивается и скрывается из виду. Фредди знал лишь одно: к вечеру этого дня неизбежные обвинения и нотации за ужином по поводу его переезда в Ливерпуль уже почти не волновали его. Он вяло ковырялся в тарелке, пока отец ругал его, прерываемый только слабыми попытками матери сменить тему разговора.

Но список был длинным.

Он был глупцом. Незрелым, эгоистичным и безбожным, не уважающим своих родителей и все, что они делали ради тех возможностей, которые были ему даны. Живущим как скиталец, возмутительным. Упрямцем, решившим выбросить свою жизнь на ветер и преуспевшим, по крайней мере, в этом, вопреки всему, кем он мог бы быть. Сыном, которым он должен был быть. Ужасный позор.

Позор. Позор.

- Посмотри на меня, Фаррух. – Его глаза метнулись вверх и встретились с недоверчивым взглядом отца. – Тебе нечего сказать в свое оправдание?

Фредди много чего хотел сказать, но ничего из этого не было бы услышано. Озорной голос на задворках его сознания прошептал «что, если?». Что, если он скажет отцу в лицо, каким безбожным, отвратительным разочарованием он действительно был? Разбило бы это сердце старика пополам?

Его взгляд переместился на мать, лицо которой было полно жалости.

Удивились бы они вообще?

- Это моя жизнь, папа, - наконец ответил он и тут же пожалел, что вообще заговорил об этом, даже когда слова слетели с его губ. – Я знаю, чего хочу, знаю уже давно, и я думаю…

- Ты думаешь, думаешь. – Отец указал на него вилкой. – Следи за своими мыслями. Они становятся словами.

Фредди едва удержался, чтобы не закатить глаза: даже во сне он мог бы пересказать то, что последовало за этим. Однако он отвел глаза и нашел взглядом сестру, натянув губы на зубы, чтобы скрыть усталую улыбку. Они оба знали это наизусть.

Следите за своими словами - они становятся действиями.

Следите за своими действиями - они становятся привычками.

Следите за своими привычками - они становятся характером.

Следите за своим характером - он становится вашей судьбой.

- Ну, если это так, - тихо сказал он Кэш позже на кухне под шум льющейся воды, - тогда я не понимаю, как не стану звездой, если буду вести себя как звезда.

Кэш засмеялась и оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что они действительно одни, прежде чем сказала:

- Как думаешь, твоя группа скоро выступит в Лондоне?

Фредди ответил, что очень на это надеется, и пообещал, что она будет там, если они это сделают. Когда они закончили мыть посуду, Фредди замолчал, лишь заверив сестру, что с ним все в порядке, когда она спросила. Конечно, это была ложь. Он чувствовал себя настолько эмоционально истощенным, что делать что-то большее, чем вести минимальный разговор, казалось невозможным.

К бесконечному облегчению Фредди, то самое чувство полного умственного и эмоционального истощения наконец настигло его после нескольких часов ворочания в постели той ночью и милостиво погрузило в беспробудный сон.

Это означало, что он не помнил, что ему снилось, когда проснулся утром под звон будильника.

Он выключил его и сразу же сел, чтобы не заснуть снова. Сгорбившись, он потер заспанные глаза. Проведя рукой по вьющимся во все стороны волосам, Фредди позволил реальности вернуться к нему постепенно, осторожно.

Мысль о Роджере витала в его сознании, как призрак, постоянно присутствующий и в то же время неосязаемый. Далекий.

Но боль не пришла. Слезы не полились. Как будто все эти острые, болезненные чувства были завернуты в вату и запрятаны где-то глубоко внутри.

Что сделано, то сделано. Смотри вперед, а не назад.

Сегодня, напомнил себе Фредди, он будет выступать на настоящей сцене. В настоящем театре, вмещающем до трехсот человек, или, по крайней мере, так сказал Кен. (Он также сообщил, что билеты еще не распроданы, но Фредди не собирался об этом думать). А завтра они будут играть на музыкальном фестивале. Всю эту неделю Фредди осознавал, что должен был быть взволнован, мог бы быть взволнован, если бы не все остальное. Но наконец его волнение стало возвращаться вместе с решимостью, подобно холодному огню.

Не важно, что думали другие. Он знал, что делает. Куда идет. И это было то, на чем ему нужно было сосредоточиться; это было все, на чем ему нужно было сейчас сосредоточиться.

Однако сначала был завтрак. Фредди вздохнул, на мгновение прислушиваясь к звукам шагов и приглушенных голосов за дверью. У него не было особого желания выходить из своей комнаты.

Его мать сильно за него переживала, отец горевал по сыну, которым он никогда не был, по тому, кем он мог бы гордиться.

Фредди откинул одеяло и свесил ноги с края кровати. Он почти бесшумно ступал босыми ногами, направляясь к подоконнику, на котором располагался радиоприемник, и включил его, немного убавив громкость. Как раз закончился почасовой выпуск новостей, в котором водителей предупреждали об аварии рядом с Чизвиком на шоссе А48. Фредди провел кончиками пальцев по антенне, сдул пыль, собравшуюся вокруг кнопок, и посмотрел, как она танцует в лучах солнца, падающих сквозь шторы. Заиграла песня The Kinks, и он подошел к зеркалу у стены, стягивая по пути футболку.

Он смело повернулся лицом к своему отражению.

Темные глаза смотрели на него. Беспощадные и придирчивые, они ловили каждый изъян. Тощий, волосатый, неуклюжий, живот слишком мягкий, руки слишком костлявые. Проблема с прикусом. Его лицу не хватало симметрии для истинной красоты, и это никогда не изменится. «Кем ты себя считаешь?»

Был ли это собственный голос в его голове или голос его отца? Или голоса бывших одноклассников и сокурсников, совершенно незнакомых людей и мимолетных знакомых? Всех, кто когда-либо заставлял его чувствовать себя изгоем, чужим.

Фаррух Булсара. Баки. Паки.

Чертовы иностранцы.

Необычный, в лучшем случае.

«Кем ты себя считаешь?»

Фредди медленно рассматривал ненавистную, нелепую форму своего рта. Маленькие, напряженные губы, скрывающие выступающие зубы. Он облизал их, пытаясь немного расслабить, и наклонил голову так, чтобы нос казался менее кривым. Пальцы пробежались по волосам, отводя их от лица. Подбородок немного опустился. Нет, выше. Вытяни шею. Отведи плечи назад.

Вот так.

Под правильным углом он не выглядел так ужасно. При правильном освещении. Ведь мелькающие в зеркале отблески этого видения, живущего в его голове, не были просто иллюзией, вызванной принятием желаемого за действительное?

Возможно, так оно и было. В конце концов, на фотографиях он всегда выглядел очень нескладным. Каким-то уродливым, слишком угловатым и в то же время слишком пухлым, просто совершенно непривлекательной человекообразной картофелиной.

Боже, Фредди искренне надеялся, что фотографии не являются безошибочно точным отображением реальности, потому что эта мысль была глубоко удручающей. Поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, он уложил волосы вокруг лица и слегка втянул щеки, напряг мышцы живота и выпятил грудь. Руки скрестил перед собой.

Нет, он знал, что если выберет правильный ракурс, то снова и снова будет получаться приемлемый портрет.

Не так уж он и отвратителен, правда? По крайней мере, не слишком непривлекателен, чтобы не быть желанным. У него была харизма. Некая притягательность, выходящая за рамки физической, и если это смогло перевесить все его видимые недостатки настолько, чтобы заставить нескольких девушек и парней хотеть его, то тогда он смог бы заставить хотеть его и публику.

«Кем ты себя считаешь?»

Фредди Булсара. Фредди-детка. Бред.

«Отвали, педик».

Фредди нахмурился и медленно опустил руки по бокам. Нет, он не только это. Пока это не все, что они видели. Он постарается, чтобы это было не так.

Музыка сменилась, радиодиджей объявил The Who с песней My Generation.

Находясь на полпути между реальностью и фантазией о будущем, которого он так жаждал, Фредди обнаружил, что двигается под зажигательный ритм песни. Сначала робко, а потом, словно только сейчас осознав, что за ним никто не наблюдает, в полную силу.

Люди пытаются заткнуть нам рот

Только потому, что мы не сидим на одном месте...

Ноги скользили, волосы метались из стороны в сторону, руки были изящно раскинуты, когда он натягивал одежду, которую приготовил на сегодня. В хаотичном пируэте он подошел к радиоприемнику, сделал погромче и стал напевать слова.

Почему бы вам всем не у-у-у-молкнуть…

Когда он шел обратно через комнату, то взглянул на свое отражение в зеркале: рубашка все еще была расстегнута, цветочный узор пестрил, и он дерзко поднял бровь.

«Кем ты себя считаешь?»

«Кем-то. Будущим, мои дорогие. Именем на твоих губах, когда ты вот-вот упадешь в обморок, крича рядом со сценой…»