Глава 1. Клетка (1/2)
— …Демоново отродье! — вплелось в уши привычным и одновременно непривычным звучанием.
Эмма вздрогнула, вскидывая подбородок и постепенно приходя в себя после короткого беспокойного сна. Плечи и грудь чуточку знобило, и это ей не понравилось — не хватало только заболеть в довершение ко всему…
Перед глазами мелькали огни, выхватывали из мрака печальные лошадиные морды и линялые светлые плащи с красноватым солнечным кругом, пробегались острыми отблесками по металлическим нагрудникам и наконечникам выставленных копий.
Крытая, поставленная на колёса клетка, которую несколько дней подряд послушно тянула парочка неприхотливых лошадок, стояла на месте. Порывистый ветер в очередной раз ударил Эмме в спину сквозь редкие прутья решётки. Щурясь и натягивая на плечи съехавшую вниз соломенную рогожку, заменявшую ей одеяло, она с тревогой заозиралась по сторонам — страшилась увидеть очертания высоких каменных стен поселения.
Но, кажется, долгий путь ещё не подошёл к концу. Во всяком случае, это место — глухая ложбина посреди заросшего кустарником оврага — совсем не походило на главный оплот инквизиции, где, как уловила Эмма из обрывков разговоров тех, кто напыщенно именовал себя «Братьями Солнца», её собирались допросить, осудить и… очистить огнём.
Всего-навсего обычный ночной привал. Тогда с чего бы кругом такая суматоха?
Повозка неожиданно качнулась, звякнуло железо: угрюмый, слегка помятый со сна охранник (он же возница) провернул в замке ключ — и цепь, скреплявшая дверцу клетки, сползла в его руки. Он глянул на Эмму исподлобья, его длинные, обвисшие усы чуть дёрнулись, когда из-под них привычно прилетело:
— Saarahu…
Эмма одними губами повторила уже знакомое ей, полное ненависти и презрения слово: «Ведьма». И забилась в дальний уголок клетки, не зная, чего ожидать от мужчины. Всё их прежнее взаимодействие, помимо редких проклятий с его стороны, сводилось к тому, что он пару раз в день проталкивал через прутья плошку с капустной похлёбкой, небрежно расплёскивая при этом половину, да кидал узнице засохшие хлебные корки (точнее, не ей, а в неё).
К облегчению Эммы, стражник тут же утратил к ней всякий интерес. Махнув кому-то рукой, он отворил скрипучую дверцу. Из темноты выплыли ещё двое Братьев, волочившие по земле какой-то тёмный продолговатый куль, напоминающий очертаниями человеческое тело.
Очередная несчастная, в которой те заподозрили непристойный душок колдовства?..
Тело, которое зашвырнули внутрь прямо к ногам оторопелой Эммы, ничуть не церемонясь и сплюнув тому вдогонку, оказалось мужским — судя по размерам и густо заляпанной грязью одёжке. Сначала Эмме и вовсе почудилось, что перед ней труп, который просто некуда было девать, вот и запихнули на время в единственное подходящее для перевозки место. Действительно, какое им дело до «ведьмы», составившей вынужденную компанию мертвяку? Потерпит, перебьётся…
Но вот упавший пластом мужчина захрипел, судорожно задёргался, засучил ногами, будто в приступе удушья, потом одним рывком приподнялся и встал на корточки. Мимолётно глянул Эмме в лицо, напоминая косматую, вдосталь накувыркавшуюся в грязи собаку… И что-то невнятно булькнул, точно пьяный, неуклюже прижимая к горлу ладонь. Братья сочли его куда более опасным, нежели Эмму, — запястья незнакомца были надёжно скованы короткой цепью. В неверном свете факелов, которыми взмахивали возбуждённо переговаривающиеся возле повозки охранники, звенья и браслеты цепи странно блеснули — в них проскользнул матовый оттенок синевато-зелёного, как если бы металл насквозь порос плесенью.
только полюбуйтесь на этого красавца
Эмме почудился тихий смешок. Слух и зрение с недавних пор подводили её — и ей мерещилось то, чего не видели и не слышали остальные. Впрочем, что такое это ваше «с недавних пор»?.. Нельзя было утверждать наверняка, что этого не случалось с нею раньше. Как и то, умела ли она раньше распознавать чужой язык — умом ведь понимала, что тот ей незнаком, но в мозгу на причудливо звучащие слова тем не менее всякий раз всплывали нужные образы и ассоциации.
Эти сомнения брались не с потолка: самое старое воспоминание, которым владела Эмма, жило в её памяти каких-то три дня — ну, или три с половиной, если считать эту ночь. Воспоминание о том, как чей-то голос обеспокоенно и требовательно позвал её по имени…
Но что-то невнятно свербело внутри и подсказывало, что в прежней её жизни не было ничего похожего на то, что окружало её сейчас: ни озлобленных мужских лиц и их голосов, ни выцветших изображений солнца, ни повозки, тянущейся среди невысоких гор и безлесных холмов, ни самих этих гор и холмов, вечно затянутых сероватым зябким туманом. Просто потому, что всё это казалось Эмме неправильным, неестественным. Нереальным.
Собственное тело тоже отчего-то казалось чужим.
Даже тот, кто временно поселился в нём на пару с самой Эммой — бесплотный гость, вынудивший заключить с ним сделку, — выходил более реальным, нежели всё остальное.
Ах да, ещё её имя. Оно тоже было ужасно реальным.
эмма!
Имя эхом соткалось в глубине, отозвалось вибрирующе в груди, в такт обрывистому удару сердца. Она до сих пор не могла привыкнуть, что от каждой подобной мысли — чужой, не принадлежавшей её собственным! — легонько, как от холода, немели суставы, а по позвоночнику разбегалась липковатая дрожь. Но в этот раз Хоар сделал это не нарочно, не затем, чтобы напугать или поддразнить — просто предупреждал.
И Эмма, следуя этому предупреждению, настороженно вскинула голову и перехватила мутный мужской взгляд из-под спутанных, слипшихся в грязные сосульки волос. Ближайший факел с шипением вспыхнул — и на миг глаза незнакомца показались ей совсем молодыми и не такими дикими, как минуту назад. Но секунду спустя пленник вновь захрипел, словно в горле у него клокотала вязкая болотная жижа, привстал над Эммой, вздымая руки и потрясая сковавшим их, непонятным на вид металлом.
Что-то набухло чёрным опасным пятном в районе его замотанной вонючими тряпками шеи, и оттуда Эмме на тыльную сторону ладони, случайно высунувшейся из-под накидки, упала горячая тёмная капля, тягуче скользнула вниз, распространяя отчётливый запах железа. Эмма машинально вытерла руку о бедро…
Да он же был ранен, истекал кровью! И вроде бы хотел что-то сказать, но никак не мог из-за искалеченного горла.
Пленник покачнулся — и Эмма, очнувшись от наваждения, буквально вдавилась плечами в твёрдые грубые прутья: не подходи — не подходи — не подходи!.. И малодушно, по-черепашьи, втянула голову под рогожку — как будто скрыв бродягу из поля зрения, она благополучно избавилась от его соседства. Но, судя по перезвону цепи, тот всего лишь откинулся назад, обессиленно притыкаясь спиной к захлопнувшейся дверце.
Не было печали — и нате вам…
А что, если этот безумный дикарь придушит её во сне? Вряд ли Братья сильно этому огорчатся, иначе не стали бы сажать двух предполагаемых колдунов в одну тесную клетку… Или вдруг решит сделать что-то иное, похуже? Хотя с его-то раной… Разве люди могут жить с такими ранами? Скорее всего, он истечёт кровью ещё до рассвета, и в следующий раз она уж точно проснётся в компании окоченелого мертвеца. С другой стороны, одной проблемой станет меньше, с мертвецом всё же поспокойнее будет…
бессердечная
Хоар без спросу прочитал её всполошённые мысли и снова леденяще засмеялся — где-то там, глубоко внутри.
***
Нет, он не умер.
Правда, накидываться на неё или творить иные безобразия тоже не спешил.
А Эмма бессердечной всё-таки не была, что бы там ни говорил Хоар, поэтому поутру при виде бродяги, нахохлившегося сычом и кутавшего подбородок в грязную, побуревшую от крови тряпку, испытала не только прилив беспокойства, но и слабое подобие облегчения.
Когда достаточно посветлело, выяснилось, что в его волосах, сбившихся в неприглядный колтун, проскальзывает рыжина. А тряпка некогда была вязаным шарфом — и даже зелёного цвета. Временами по шерсти всё так же влажновато расползалась свежая кровь, но не сильно — он больше не порывался вскакивать или разговаривать, чтобы не терзать понапрасну рану. Определить навскидку его возраст было затруднительно — что-то между двадцатью и сорока.
Как-то не сильно смахивал он на страшного колдуна. Впрочем, как и сама Эмма — на ведьму.
Но так называемые Братья всех подряд не хватали — редких путников, боязливо обтекающих по краю дороги маленькую процессию под стягом с символом красного солнца, они не трогали, никто из двух дюжин суровых мужчин, походивших одновременно и на воинов, и на монахов, ни разу не повернул в сторону случайных прохожих головы. А вот в ней, Эмме, явно что-то углядели — но вряд ли Хоара. Тот изредка выскальзывал наружу мерцающей тенью, блуждал по округе, но далеко не уходил и очень быстро возвращался обратно, пробираясь под самым носом людей и лошадей. Порой и сквозь них, но никто, кроме Эммы, его не замечал.
Наверное, ей просто не повезло: не лучшая идея встречать инквизиторов на пороге обиталища местного чернокнижника — если верить их словам. Хорошо хоть сразу не сожгли, вместе с проклятой башней.
Эмме хорошо запомнилось яркое, взметнувшееся столбом пламя на горизонте, когда повозка отъезжала, громыхая колёсами по полуразрушенной, заросшей вереском дороге.
Что произошло с ней прежде, в этой самой башне, как она вообще туда угодила — оставалось неизвестным, на месте воспоминаний в сознании клубился чёрный, непроницаемый туман. Расспрашивать Хоара было без толку, тот молчал — то ли не знал, то ли был по-призрачьи неразговорчив, то ли просто вреден по натуре (Эмма склонялась к последнему). Даже первая жутковатая встреча с ним, незадолго до прибытия незваных гостей, виделась обрывчатой и зыбкой, будто пришедшей из давнего сна.
Она сердито повернулась с боку на бок, разминая одеревеневшее за ночь тело: и почему Хоар её не предупредил, не велел скрыться, почему допустил, чтобы её поймали? Хотя чего ещё ждать от бесполезного злого духа…
одна ты тут бесполезная
— Пошёл вон из моих мыслей! — шикнула на него Эмма, вслух, на своём родном языке, и сосед по клетке с подозрением покосился на неё. Хоар, разумеется, никуда не ушёл, пусть и затих, притаился на время.
Весь день пленники провели в клетушке один на один, расползшись по противоположным сторонам и отгородившись друг от друга подгнившей плетёной соломой, но вместе с тем невольно объединённые злой бранью тюремщика да сдвинутым в дальний угол поганым ведёрком. Соседей у них не прибавилось.
В обед бродяга жадно выхлебал скудный капустный суп, при этом в его горле опять что-то мерзко хлюпало и булькало, пуская в прорехе между слоями обмотки кровавые пузыри. На чёрствые хлебные корки он не претендовал, несмотря на то что отслеживал их полёт лихорадочно блестевшими глазами. И не мешал Эмме, если те приземлялись прямо к его ногам, метнуться, вцепиться в свою добычу — и так же трусливо и быстро отползти обратно.
Эмма и представить себе не могла, что способна так унижаться из-за еды (хотя какая там еда, не смешите, почти отбросы!), но от голода хорошие манеры и нравственные ориентиры смазались, отступили на задний план. Пусть её и пугало будущее, уготованное ей неразговорчивыми мрачными людьми, в глазах которых пылал фанатичный огонь, но тело оставалось живым и голодным, вопреки всем страхам и тревогам.
Стоило подумать о побеге.
Правда, если всё-таки удастся каким-то чудом выбраться наружу, протиснувшись на очередной ночной стоянке через прутья (ещё пара-тройка дней вынужденной диеты и вполне можно рискнуть, она и так худая, одни кости торчат) — то куда бежать-то?.. Ни направлений, ни местного языка и обычаев Эмма не ведала: не поймают сразу, так первый же бдительный встречный сдаст её с потрохами инквизиторам — неважно, этим же или другим…
Но язык учить она пыталась — простого понимания было недостаточно. Иногда Эмма забывала, что в клетке она больше не одна, и принималась вновь, как и в прошедшие несколько дней, терзать язык и губы подслушанными незнакомыми словами, пытаясь воспроизвести их звучание и заодно хоть как-то отвлечься.
— Saarahu… saarahu… — рассеянно шептала она для разминки собственную неприглядную кличку или же прозвище своего соседа (что поделать, если эти слова повторяли при ней чаще всего!): — Rahta… Выродок, — не замечая, как тот дико пялится на неё, заново перематывая шею закоробевшим от запёкшейся крови шарфом.