Глава 10 (1/2)
Тонта
Москва, 2011, март
Они сидели на детской площадке.
Промозглый март, скамьи были ледяные, так что они забрались с ногами, уселись на спинки друг напротив друга. Местные подростки явно сдвинули лавки поближе; вокруг валялась шелуха от семечек, пустые бутылки «Балтики». В тёмном стекле растворялся вечер.
Матвей прятал пальцы в длинных рукавах старого пальто. Перчатки всё ещё лень покупать. Он смотрел на Батлая; тот был задумчив, словно держал на языке слова, но не решался их выпустить. Или не хотел. Под сердцем оседало нехорошее предчувствие.
За последний год они сдружились. Лидия всё чаще отправляла Матвея в регионы — то клиентов проверить, то «народ посмотреть — себя показать». Как он понял из её полунамёков, она расширялась в надежде захватить побольше потустороннего бизнеса. Чтобы в России знали: «Позвоните Лидии — и любой ваш вопрос решится, даже если он с того света».
Матвея иногда подмывало напомнить, что раз дела она ему не засчитывала, то неплохо было бы объяснить, как она разбиралась с клиентами. Но, судя по отсутствию ночных визитёров, клиенты оставались довольны.
Чаще всего с ним увязывался Батлай. Сначала Матвей подозревал, что его подсылает Лидия — уж слишком часто тот оказывался рядом, слишком внимательно его слушал. Но потом… почему-то решил: тот просто любитель дорожных приключений. Вместе ведь веселее.
Они колесили по стране, оставляя позади тысячи километров. Окна нараспашку, из магнитолы орёт «Я свободен», сменяясь «Show must go on». Либо болтали без умолку, либо комфортно молчали. Батлай подменял Матвея за рулём, что вдвое сокращало путь.
Так они добрались до Воттоваары в Карелии, в аномальную зону с искривлёнными деревьями и таинственными камнями. Но место оказалось популярным у туристов, а не у духов. Местные продавали деревянные магниты со смешными комарами, а актёры-шаманы предлагали селфи за плату. У Батлая глаза чуть не выпали, так часто он их закатывал.
Следующая поездка в Город мёртвых — Даргавс — чуть не обернулась катастрофой. Их не смутила надпись: «Войдёшь внутрь — не вернёшься обратно». Ох, зря. Две недели они плутали по комплексу полуподземных склепов, отбиваясь от злобных духов. Батлай уверял: «Да ладно, привидения просто шутят», но после того, как одно чуть не снесло ему голову, они решили не задерживаться.
А пару недель назад вернулись из Якутии. За символическое пожертвование им рассказывали о металлических «котлах» красного цвета, скрытых в вечной мерзлоте. Внутри — несколько помещений, будто чьи-то покои. Те, кто ночевал в этих «котлах», заболевали и умирали. Земля там считалась проклятой.
Матвей тогда действительно подцепил какую-то дрянь. Высокая температура, бред, голоса в голове. Спас Батлай, дотащил его до больницы. С тех пор Матвей стал осторожнее: в «котлах» больше не ночевал, а перед каждой поездкой обновлял аптечку, ворча, что иммунитет важнее смелости.
Но путешествия продолжались. Бай шутил, что они накатали больше, чем дальнобойщики, и могут скоро писать мемуары, как Керуак. Матвей кивал и чувствовал, что привязывается к новому другу. За последние годы прежние друзья постепенно выветрились, оставили после себя выстуженную квартиру.
После заточения у Лиды круг общения замкнулся на нём самом. Потом, конечно, появилась Маша. Но с девочками всегда было сложно.
После заточения у Лиды круг общения замкнулся на нём самом. Потом, конечно, появилась Маша. Но с девочками всегда было сложно.
Мама ворчала, что и с пацанами он особо не дружит. Но, если честно, дело было не в этом — просто Матвей с людьми не сходился. Вот и полез в психологию.
Уже в шестнадцать он понял, что с ним что-то не так. Вскоре заболела мать, и ровно через год её не стало. Через несколько дней после похорон он уже сидел перед приёмной комиссией, сдавая вступительный экзамен. Возможно, комиссия заметила даты смерти родителей в документах, но Матвей не мог избавиться от ощущения настойчивого сочувствия, пробивающего его невидимый эмоциональный жилет. Он же не проронил ни слезинки и тогда беспокоился, что странное спокойствие выглядело куда подозрительнее, чем могла бы выглядеть истерика.
И вот теперь Бай крутил в пальцах сигарету, а не свою «шаманскую» самокрутку, и выглядел так, словно собирался признаться в смертельной болезни.
— Мне нужно уехать. На полгода, может, больше.
Он прикурил, и огонёк отразился в его слишком светлых глазах. Матвей теперь знал: цвет их менялся от настроения хозяина. Где-то он читал, что с детства духи отмечают избранного человека, целуют тело клеймом. Может, под одеждой у Бая скрывалось странное родимое пятно, шестой палец на ноге? Или всё же это глаза?
Матвей кивнул: «Хорошо».
Они и так не то чтобы часто виделись, подождёт.
Бай посмотрел исподлобья, потом криво хмыкнул, выдыхая дым уголком губ.
— Хорошо, что хорошо.
Матвей нахмурился. Слова были закодированы, как всегда. Клиенты в агентстве часто не говорили прямо, но за его пределами люди и вовсе прятали правду под слоями недосказанности.
— Я могу тебе позвонить, — осторожно предложил Матвей.
— Нет, не сможешь, — отрезал Батлай. — Там связи не будет. Поэтому и предупреждаю.
Матвей кивнул. И поймал себя на том, что уже скучал. Перспектива полного молчания больно царапнула. Бай смотрел внимательно, словно ждал чего-то.
— Да, неудобно как-то.
Батлай перевёл взгляд на многоэтажку за спиной.
— Ну ничего, вернёшься, возьму отпуск — и покатим в Мурманск, на китов смотреть, — с улыбкой произнёс Матвей.
Он многое мог сейчас сказать, но жадничал. Брось он горсть золота — в ответ не получит ни медяка.
Матвей давно подозревал, что дружба с Батлаем у них односторонняя. Тот не привязывался к людям так, как он сам. За полтора года — ни одного слова от сердца. Ну и ладно. Официальный пальчик дружбы он ему и сам не протягивал. Можно и так. Ведь ему много и не нужно.
— Здорово, что мы с тобой встретились, — Бай ловко отщёлкнул бычок в мусорку. — Хороший ты парень, Матвейка. Душевный. Русский мужик, он как морозильник. А ты вот умеешь слово достать, чтобы на душе легче стало. Тебе из кабалы выбираться надо, людям помогать.
Сердце Матвея окаменело. Вроде хвалил, но пропасть между ними росла. Он встал. С Баем так всегда: сначала кажется, что понял его, почти дотянулся, а потом раз — и будто вместо сердца каменное дно. А если теплел он, то для степей, других людей, духов, даже Маши — как виртуозно он её подкалывал. А для Матвея — нет. Обидно. Ведь вроде всё же друзья.
Он спрятал руки в карманы, запрокинул голову. Закат стекал по стене дома, поблёскивал в глазницах окон, как слёзы на иконах.
Надо было ехать в контору. Дописывать отчёт. Это приближало к свободе, и, наконец вырвавшись из рук Лидии, он сможет быть кем угодно, жить как угодно. И друзей себе настоящих найти. Господи, аж передёрнуло — сопливо, как девчонка. Хотя чем виноваты девчонки, если русские мужики — морозильники?
Матвей обернулся, чтобы попрощаться. Пожелать хорошего пути, пообещать ждать. Теперь сердце было за витриной, его не задеть.
И вдруг ощутил как его потянули за куртку. Матвей по инерции отступил, почувствовал, как чужие руки обхватили его за талию. Щекой Бай прижался к его боку, похожий сейчас больше на пса, чем на волка. Матвей приподнял руку, чтобы дать место его голове, и мягко положил ладонь на спину.
Бай молчал, смотрел не на него, а туда же — на дом.
Стекло в витрине треснуло. Закат стёк в асфальт.
***Москва-Бурятия 2012, март
А спустя год Матвея сорвало.
Матвей был пьян уже третьи сутки. Только начинал трезветь и заливал вновь.
Он так устал. Дела закрывались бесконечно медленно, и Лидия точно приложила к этому руку. За три месяца только одно прошло её одобрение. Одно! Да как это возможно? Двадцать пять дел за три года. Безумие.
В баре смеялись, за окнами кафе мелькали счастливые лица. Он ненавидел их всех. Ненавидел тех, кому повезло. Ненавидел Машу, беспечно болтающую с кем-то по городскому телефону. Ненавидел бывших друзей, защитивших кандидатские и пропавших из его жизни. Москву ненавидел. Всё в ней было чужим, душным, как глухая коробка.
После окончания специалитета, в аспирантуре, он только и хотел, что продать квартиру да уехать. Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь. Уже даже риелтору позвонил, думал, отделается от неё, переведётся в ЧГУ в Чебоксарах, а на следующую ночь попался Лидии.
А теперь... сорок дел, как сорок дней с его смерти. Он увяз между мирами: голодный дух, застрявший в чистилище. Москва — идеальный город, умрёшь и не заметишь.
Он шёл по мостовой, соединяющей старый и новый город. Под камнем бежала ледяная вода. Остановился, упёрся ладонями в холодные перила. Руки тут же замёрзли, но ему было всё равно. Алкоголь размывал границы, и в тот момент ему не то что море, океан, космос были по колено.
Матвей посмотрел вниз, на воду, и наконец ослабил застёгнутый на все пуговицы эмоциональный жилет. Там, внутри, жили монстры — ужас, страх, желание умереть. Но выползла только тоска.
Он скучал по маме. Скучал по своей прошлой жизни. Скучал по беспечной свободе. И по Батлаю — единственному осколку нормальности. Но даже больше по их автопутешествиям: Лидия целый год держала его в Москве.
Матвей склонил голову над перилами: усталость стекла от плеч по рукам в чёрные-чёрные воды. Просто оставьте его в покое. Он ведь так старался, старался, старался. Выхлоп — ноль. Он — круглый ноль.
Матвей бродил по Москве, пока не рассвело. Затем зашёл в контору, понял, что от него несло перегаром, вышел. Не хотел слушать возмущённый крик Маши.
Дом.
Душ.
Пустой холодильник. Последний пакетик чая.
И когда он размышлял, долго ли пилить тупым ножом кожу, в квартире раздался звук удара. Из комнаты, со стороны балкона.
Опасливо, с тупым ножом наготове, Матвей заглянул внутрь и увидел призрачный силуэт — скорее тень воспоминания, чем реального человека. Перед ним стоял Батлай. Волосы, когда-то короткие, теперь отросли до середины спины. Маша шутила, что с такой косой можно подрабатывать Рапунцель. Или продавать, тут на углу как раз покупают. Если тебе не жалко, ты ведь каждое утро стрижёшь.
— Модная причёска, — хрипло бросил Матвей и прочистил горло.
Мысль кольнула: постабстинентный синдром, что ли? Неужели белочка может прийти после трёх бутылок пива?
Призрак Бая медленно моргнул. А может, показалось — просто стекло балкона блеснуло на солнце.
— Представляешь, только вчера отрезал. А они опять! Проклятье какое-то. Может, есть операция по удалению луковиц, а?
— А как ты тут оказался? — он вдруг понял, что видит его слишком чётко без очков, которые оставил на кухонном столе. — Ты мне снишься, да?
Бай покачал головой.
— Я, кажется, не скоро вернусь, — он грустно вздохнул, и очертания его стали ещё призрачнее, ещё отдалённее. — Не жди меня.
А потом ветер ворвался, сорвав створку, и рассеял силуэт, как песок. Как пыль. Как прах.
Спустя двадцать минут Матвей выруливал из района. Голова гудела, как Титаник перед дальним плаванием: так же отчаянно. «Я всё равно тут никому не нужен, — думал он. — Пусть Лидия разрежет меня на части и разбросает по всем сторонам, никто даже не заметит».
Но Москва его отпустила. Ни пробок, ни гаишников на посту. Он мчался, точно заколдованный, машины расступались, люди расступались, мир расступался перед мёртвым царевичем, которого нес на спине волк.
Матвей не сбавлял скорость, города пролетали мимо один за другим. Сердце подсказывало: надо ехать на родину к Батлаю. Выяснять, что случилось. Проводить расследование. Была только малюсенькая проблема: он ничего не знал. Ни адреса, ни контакты родственников. Даже фамилию Бая он узнал от него же, и то не факт, что настоящую.
На третьи сутки он понял, что так и не поел. Остановился у местного ларька — магазином это даже ему трудно было назвать, — взял доширак, кофе «три в одном», пять литров воды. На удивление нашёл там путеводители по Бурятии. До этого ездил по наитию, вело что-то, он не сопротивлялся, но боялся, что, как и в телефоне, сядет батарейка у интуиции.
Спал в машине, и то лишь тогда, когда глаза переставали различать, где трасса в его голове, а где в реальности.
От запаха сального, немытого тела начинало тошнить, и он дважды останавливался в мотелях, чтобы смыть с себя липкую, наслоившуюся усталость.
До Улан-Удэ он добрался за неделю. Две тысячи километров — не дистанция, а пустота, развернувшаяся внутри. Он остановился в центре.
Впереди возвышался огромный памятник — голова Ленина. Люди проходили мимо, не замечая его, машины мерно гудели на светофорах, а он сидел в своём авто, чувствуя, как колёса будто приросли к земле.
Матвей вышел, застегнул куртку. Фонари разбрасывали жёлтые пятна на мокрых плитах. Где-то вдалеке звучала музыка, смех, кто-то спешил по делам, но он просто стоял, вглядываясь в бесстрастное каменное лицо.
— Ну, здравствуйте, — тихо сказал он. — Вы Батлая Доржиева не знаете?
Где-то внутри теплилась нелепая надежда, что какая-то местная нечисть откликнется, подскажет. Или, на худой конец, сам Ленин моргнёт, как добрый дед, и скажет: «Нет, Матвейка, не таким путём надо идти, ты всё напутал».
Но ничего не произошло.
Батлая здесь не было.
Матвей не понимал, как, но знал.
Поэтому просто поехал дальше, надеясь, что чуйка выведет. Вывела же она его к хранителю в Осетии. Находил же он странные места в Москве.
Дороги вытягивались в серую бесконечность, как закольцованное время. Сначала ровные магистрали, освещённые фонарями, потом трассы, уходящие в сумерки, где фары выхватывали только полосы разметки и блики на отбойниках.
Чем дальше, тем уже полосы, тем реже встречались машины. На заправках — равнодушные кассиры, дальнобойщики с мутными глазами, гул чайника, который грел воду на очередной пакетик растворимого.
Он ехал сквозь снегопады, где дорога терялась под рыхлым настом, и в окне тянулись бескрайние степные пустоши. Перевалы Байкала встретили тишиной. В марте водоём ещё спал, лишь пухлые, здоровые вены проглядывали сквозь лёд. Где-то вдалеке, на пустых берегах, ветер гнал крошево снега, и Матвею казалось, что здесь время сломалось, застыло между зимой и весной.
Матвей наслаждался дорогой. Вот она, его свобода. А ещё мысли то и дело возвращались к Батлаю. Что он вообще знал про него? Тот ненавидел, когда его называют шаманом, но никогда не объяснял, почему.
Как-то, когда связь только начала затягивать свой узел в его сердце, Матвею стало так жгуче интересно разузнать, что же тот скрывает. Отличное начало для дружбы, подумал он и отправился в Ленинку. Он устал от однотипных эзотерических сайтов: «Купите эту аудиозапись, и после медитации вы станете шаманом!», «За консультацию мы найдём вашего духа-помощника!», «Как самому сделать бубен!».
Рациональный ум, к которому он привык обращаться за время учёбы в университете, всё ещё взывал. Он знал, что, если долго копаться в сети, отделяя зёрна от плевел, он найдёт что-то стоящее, но не любил тратить время. Шаманизм интересовал его как исторический и культурный феномен; как и любая магическая отрасль, она рождалась в угоду времени и общества, а не на пустом месте.
В каталоге он выбрал несколько книг. Усевшись в дальний угол за край стола, углубился в чтение.
В книгах он нашёл информацию: ещё в XVIII веке шаманов преследовали как диких зверей, боялись их странной силы. Русские поселенцы называли их колдунами, слугами тьмы. Царское правительство преследовало шаманов, считая их опасными для православной веры. Во времена советских репрессий шаманов отправляли в лагеря или расстреливали как «врагов народа», уничтожая связь поколений. Обряды исчезали, язык предков умирал. Но шаманы остались. Они прятались в горах, в пещерах, проводили ритуалы тайно, передавая знания лишь избранным, но в особенности — внутри рода.
Матвей попытался представить, как семья Батлая скрывалась среди заснеженных перевалов, там, где небо сливалось с горами. Но ведь выжили.
Должно быть, духи смеялись над людьми, которые верили, что могут так просто их изгнать. Они хранили своих посредников.
Он вдруг задумался: хранители — это мост между мирами, живые порталы, через которые пересекают границы те, кто иначе остался бы запертым по ту сторону. А шаманы — тем более. Их тело не просто храм, а вместилище, оболочка для духов, их голос, их руки в этом мире.
Раньше шаман ничем не отличался от соседей — был таким же членом общины. Участвовал в коллективных промыслах, охотился, трудился вместе с деревней. Только страдал чуть больше, ведь духовные заботы могли разрушить его земные дела.
Но несмотря на это, шаманы, особенно на Дальнем Востоке, всегда обладали большим авторитетом. Их уважали, поддерживали, кормили, возили, заботились о них. И платили, причём хорошо. Конечно, дальше всё зависело от личных способностей и уровня испорченности конкретного шамана.
Были и те, кто жил далеко за пределами своего региона — сильные, знаменитые, их слава шла впереди них. Были послабее, но пользовались уважением на местном уровне, потому что занимались ритуалами, лечением, помогали людям. Были посредниками между мирами.
Забавно, подумал Матвей, именно таким был Батлай — переговорщиком, контактёром. Так быстро, как он, никто не решал вопросы, не торговался с нечистью. Возможно, Лидия именно поэтому его и нашла? Как уговорила? Чем прельстила?
А ещё Матвей злился. Все эти популярные курсы о том, как стать шаманом за несколько недель, вызывали в нём только раздражение. Нью-эйдж не просто калечил традиции — он не понимал главного.
Быть шаманом — значит обречь себя на полужизнь.
Ты принадлежишь себе даже не наполовину. На четверть? На крошечный осколок? Ни на сколько, ведь тело твоё буквально «сдавалось» в аренду?
Матвею казалось, что он понимал. И никому не желал такой судьбы.
Во всех статьях неизменно упоминалась шаманская болезнь: духи отмечали избранника и в нужное время призывали его на службу. Если тот сопротивлялся, они ломали его тело и душу. Приходили в снах, испытывали, рвали тело, жрали.
Человек заболевал. Его била лихорадка, он видел кошмары, мог лишиться рассудка. Кто-то не выдерживал — умирал.
«Если избранный принимает свою судьбу, духи учат его. Если отказывается — губят…»
И нельзя было не ответить на зов.
В одной из исторических статей приводилась цитата шаманки из Тувы: «Я вообще уехала в детстве в город. Жила, работала, а потом отец умер — и сны про край сниться стали. А потом и отец пришёл. Говорит: «Прости меня, дочь, я слеп был, не разглядел в тебе наследницу. Тебе вернуться надо, дело моё делать».
Матвей порылся в памяти, как в кладовой. Но — ничего. С момента их первой встречи он ни разу не видел, чтобы Батлай проводил обряды. Бубен тот больше не доставал да и делал вид, что его вовсе нет.
Как будто пытался спрятаться не только от людей.
Но и от самих духов.
Тогда Матвей решил, что Батлай — шаман, просто скрывал это, отговаривался, ведь все признаки на лицо.
Но теперь уже не думал так.
Ему нужно было спешить.
Матвей почти не останавливался. Развлекал себя мыслями о жизни, проезжая полупустые посёлки.
Сколько ни строй деревень, ни закладывай городов, но степь вбирала в себя всё. Неумолимо и тихо. Подчиняла, даже намёка не давала, что человек — венец творения.
Интересно, одиноки ли здесь люди? Или их сплачивают духи края? Шаманы крепкой хваткой держат свои аулы?
Может, поэтому Батлай так легко вписывался в любую толпу? Потому что с молоком матери впитал, как гнуться гибко под любым ветром.
Вспомнил разговор с Ахсаром, бывшим хранителем: люди уезжали в города в надежде изменить свою жизнь. Но, может, дело было не в них, а в природе, что гнала их прочь, освобождая себе место, чтобы смять ненавистные каменные джунгли?
С тех пор как Лидия каким-то волшебным образом замяла дело с местной полицией, Ахсар выпал из его мыслей. Мысль о том, что он причастен к его гибели, ускользала, как песок сквозь пальцы. Он должен был задуматься об этом, почувствовать вину, хоть как-то терзаться… но просто переключался дальше. Точно двоедушник. Или без души вовсе.
Сёла пустели, не нужно смотреть статистику, чтобы видеть, как вымерли дворы, как на площадках вместо молодёжи теперь старики. Молчаливые, сгорбленные, соль и кремень земли.
Деревянные дома чернели и осыпались под дождями, крыши проседали под тяжестью снега. Трава прорастала сквозь трещины в фундаментах, деревья склонялись над покосившимися заборами.
Тишина властвовала. Умиротворяла. Стирала границы между живым и мёртвым. Природа возвращала своё. Однажды она победит, как бы человек ни сопротивлялся.
Достанет новый туз эволюции, и все закачаются. Просто она медленная. Зачем спешить, если в запасе вечность? Для эффектного хода нужен свой час.
А пока она пожирала города, собирала всех в одну точку — в мегаполисы. Заманивала туда, как букашек, в коробки из стекла и бетона.
А что потом? Суп с котом.
Пути-дороги слились с его мыслями, он был не человеком, а лишь колёсами на шоссе, мотором, одиночество было его топливом. Раньше его возвращали в себя люди. Разговоры, случайные касания, смех, даже раздражение — всё это вытаскивало его из внутренней пустоты. Но теперь, оставшись сам с собой, он терял счёт времени. Дни расползались, как старые полотна. Ремень на джинсах ослаб.
Но Батлая нигде не было.
Что он вообще знал про него? Консультант по паранормальным делам, к которому обращалась Лидия. Забавный парень, который умел изгонять духов, заговаривать столичную нечисть, любил торговаться и пару раз по телефону послал шефиню, когда та не выплатила ему оговорённую сумму.
Достаточно ли этого, чтобы быть друзьями?
Достаточно ли этого, чтобы сбежать из своей жизни?
Матвей не сдавался. Заправлялся, петлял по дорогам Бурятии. Проезжал Кабанск, где дорога уходила к берегам Байкала, огибал Селенгу. Возвращался. В Татаурово сделал короткую остановку, прислушался к себе, но тишина внутри не дала ответов.
Асфальт становился шершавым, местами разбитым, иногда просто уходил в гравий. По сторонам — заброшенные домики, деревянные заборы, рассыпающиеся под ветром. Табуны лошадей неторопливо переходили дорогу, вглядываясь в него своими тёмными глазами.