Глава 32. Истина (1/2)

Народу шло чересчур уж много, пожилые рассаживались на скамьях, неодобрительно косясь на Илью. Он подвинулся на самый краешек, чуть не сваливаясь в проход, чтобы не занимать слишком много места. Вставать со скамейки не хотелось: очень болела голова, клонило в сон. Подняться можно, когда начнётся служба.

Что ж их такая толпа-то? Праздник, что ли?

Илье подумалось, что проще перенести всё на следующее утро. Отоспаться, а там, глядишь, перестанет стучать в висках.

Заманчиво, да. Если не учитывать, что ему, обожжённому Бездной, опасно затягивать. Хотя сегодня боль в душе казалась не сильнее головной, но Илья не забыл, с каким трудом вырвался.

Он повернулся в проход, надеясь подслушать из разговоров входящих, что за столпотворение.

Рядом со свечной лавкой стоял лемминг. Вокруг зверька хлопотала свечница Татьяна, но тот, похоже, не замечал.

— Тошно мне, Танечка. Будто нет на мне милости Божией, да и не было никогда, — попискивал лемминг, потирая лапами мордочку, словно пытаясь хотя бы с неё содрать кудлатую шерсть.

— Да быть того не может, Тамарочка, — уговаривала свечница, — чувствуется, не чувствуется, а милость Божия есть всегда на верных его.

Знакомое имя... Ничего себе, это же та старушка с лемминговыми лапами, которую Илья видел здесь в прошлый раз.

Илья подумал, что стоит поддержать усилия Татьяны, ведь в два голоса уговорить проще. Однако с места не двинулся. Ох, слышать бы колокольчик-подсказку! Вместо этого мутный туман распирал голову. Где-то за пеленой тумана ощущался внутренний импульс — выждать. Наморщив лоб, Илья пытался различить: до серебра будто не дотягивает, но Фатум ощущался куда более властным... Как паршиво быть слепым и глухим! Лемминг тем временем продолжал противиться:

— Так то на верных. А я-то, дура старая... Ох, верите или нет, только жизнь моя к концу подходит, да так мне и надо, грешнице. Тошно как! Бывает, как выйду из дома, так и иду, куда глаза глядят...

— Что вы такое говорите, Тамарочка, вам ещё жить и жить!

— Два дня мне осталось, Танюш, сердцем чую, — проскрипел лемминг, опуская руки. — Два дня. А я, знаешь ли, совсем уже не против. Совсем.

Илья прерывисто выдохнул. Два дня.

Но с места по-прежнему не сошёл. Он попросту не знал, что говорить леммингу, а вваливаться в диалог без малейшего понимания проблемы ему казалось самонадеянным. Эгоцентризм — плохой ориентир, тут и звона не надо, чтоб догадаться.

О своём решении Илья пожалел через секунду. На пороге храма появилась та самая тётка с шерстистым брюшком, которая в своё время жаловалась на Тамару священнику.

— А чёйто Тамарка сидит, как в воду опущенная? — громко спросила тётка. Свечница замахала на неё рукой: «Галь, не сейчас», но тётка не унялась:

— Тамар, чего такое? Бразильянцы твои в телевизоре не поженились? В такой-то праздник, да с таким раскисшим лицом сидеть разве можно!

— Никак нельзя, — всхлипнул лемминг-Тамара. Илья встал со скамейки, но вмешаться не успел. Меховое пузико всколыхнулось, лемминг-Галина, уперев руки в бока, двинулась к лавке.

Её массивное тело загородило Тамару. В результате Илья не мог втиснуться в их разговор, не выставив себя наглецом перед обеими леммингами и свечницей впридачу. Он вытянул шею в надежде улучить момент.

— Ничего, скоро уж не буду вам, Галочка, докучать, — пропищал лемминг-Тамара.

— Это ты чего такое говоришь?

— Да вот собралась судьбу свою встретить.

— Что ещё за глупости! — возмутился лемминг-Галина. — В каком таком смысле? Вам, Тамара, ещё цветы поливать. Они ж без вас завянут, розы-то. И вообще, что значит — докучать? Разве вы мне докучаете, это же я, наоборот, цепляюсь к вам... гм... исключительно ради оставления вами грехов, конечно же... Ну что вы, Тамар, ну я же любя-я! Ну что вы так! Я же за вас беспокоюсь. Я, может, вас желаю на небеси видеть рядом с собой, вот и тащу, как умею... Ну неправа я, неправа, Тамар, наговорила всякого, ну давайте забудем, ну...

Две женщины обнялись, теряя всякое звероподобие. Илья даже глаза отвёл, и тут заметил, что на окошко церковной лавки наклеено объявление: «Выставка современного христианского искусства Диалог — приглашаем Мумевича и компанию!»

Когда началась литургия, Илья встал позади, почти в самом проходе. Оттуда он видел всех собравшихся разом. Отец Ферапонт впереди них стоял в зелёном облачении.

Разные пришли люди! Пожилые и средних лет. Крепкие мужики и совсем дети. Нарядные дамы и сухонькие пенсионерки.

Дымок ладана растворялся в солнечных лучах. Отец Ферапонт встряхивал кадильницей — вместе со смолистым ароматом по храму разносился звон, серебристая россыпь.

Где-то в новом храме, где не хватает лампочек, служил сейчас моложавый священник Антоний. Праздновала вместе с ним маленькая старушка-помощница и прихожане. Даже местночтимый святой, наверное, спустился с высоких небес постоять незримо возле собственной раки.

Простаки, не ведающие глубин! Так сказал бы лжепророк. Сам Илья начал было так относиться к ним, когда направил свой путь в Бездну.

Обыватели — что с того? Все они идут одной дорогой. Илья шёл ею же. Он-то считал себя одиноким! Нет, все, кто здесь собрался, объединены общей целью. Кажется, слово «церковь» и означает «собрание»? Люди здесь разные, но стремятся к одному: к жизни вне мира страстей и лжи. Они могут чего-то не понимать или не знать, но главное — что их вектор движения нацелен на вечное.

И это вечное любит людей.

Когда запел хор, Илья ощутил, что единство стало больше и крепче. Казалось, певчие подымались чуть выше земли навстречу своим небесным, навеки крылатым братьям.

Не физически подымались, нет. Скорее, как... Илье вспомнился искривлённый шар на экране компьютера, покрытый точками. Вот потянули несколько точек — поверхность шара выровнялась.

То один, то другой голос подхватывал знакомую молитву, а на Символе Веры запели все. Немного не в лад, на разные тона, местами неуверенно — но каждый об одном, о главном.

Вливая свой негромкий голос в общий поток, Илья отмечал, как изменилась его молитва сегодня. Что ж он раньше-то не следил за её направлением! Оставаясь наедине с Богом в молитве, он всё цеплялся за суету прошлого дня, беспокоился вхолостую о встреченных людях. Затем приходил на совместное богослужение — но только чтобы обособиться. Всё делал наоборот!

Мелкие ошибки скопились и сбили его с курса. Вот бы стряхнуть их тяжесть, чтоб не кренила туда-сюда.

Сейчас службу вёл другой священник. Отец Ферапонт же стоял в стороне, и к нему подходили некоторые из прихожан.

— Вы на исповедь?

Илья обернулся. Женщина с усталым лицом неловко улыбалась ему. Та же, что в прошлый раз.

— Я...

Илья замялся на секунду. Может ли он? Можно ли ему?

Как решиться окончательно вышвырнуть всё, к чему он привык за последний месяц: самонадеянность, упрямство и суровость к падшим? Ему ведь... Отчасти нравилось.

Есть ли вообще шанс не повторить все ошибки снова? Какова вероятность, что...

Стоп!

Не важны вероятности там, где вступает свободный выбор. Только Илье решать, куда ступить через секунду, чтобы стать иным, чем секунду назад.

— Да, я на исповедь, — ответил он.

***

Тайна исповеди такова, что исключительно человек и Бог, да ещё законный свидетель знают о том, что в ней говорилось. Отец Ферапонт только раз позволил себе вставить слово:

— Помнишь, чадо, предупреждал тебя против гностической ереси?

То был единственный раз во время исповеди, когда Илья вообще вспомнил, что рядом стоит ещё и священник.

Отец Ферапонт заговорил с Ильёй уже после разрешительной молитвы, деликатно подождав, пока тот вытрет глаза рукавом.

— Собираешься подходить ко Причастию?

— Я... Не знаю. Можно? Я ведь даже не готовился, не успел. Как припекло, так сразу и прибежал, простите.