Глава 25. Бюджет (1/2)

В квартиру профессора Илья влетел, не разуваясь, и сразу чуть не сбил с ног толстенькую деваху со здоровенным угольником в руках. Это она открыла ему дверь.

— Ошалел? — огрызнулась деваха, потирая ушибленное плечо.

— Где Евгений Витальевич?! Он дома? Он мне нужен!

Но вместо Титарева из комнаты, приоткрыв стеклянную дверь, высунулся другой студент:

— В очередь, дружище, в очередь. У нас типа своя консультация в данный момент, лабу делаем.

— Да при чём тут ваши лабы, ты телевизор смотришь вообще, нет? Титарев где?

Илья распахнул вторую створку двери.

В комнате царило нечто среднее между ремонтом и нашествием табора. Возле двери красовалась гора из рюкзаков и курток, увенчанная малиновой сумочкой. Одно из кресел оказалось сдвинуто в угол, а посреди свободного ранее пятачка между шкафами стоял, занимая почти всё место, разложенный кухонный стол. Причём даже в таком виде его ширины не хватало для огромного, из двух половин склеенного листа ватмана. Край листа удерживала на весу спинка стула. Ещё один стул превратился в палитру из маркеров, карандашей и баночек гуаши, одна из которых уже валялась на полу. Ярко-салатовая лужица растекалась по паркету.

Вокруг стола суетился лопоухий студентик, приговаривая:

— А вот так! А на тебе тридцать миллиметров — сюда! А на тебе сорок — туда…

— Масштаб не забыл? Чего-то маловато! — забеспокоился тот, что стоял в дверях, и поспешил к ватману.

Илья прошёл за ним.

На листах оказалась увеличенная копия схемы со стены. Имена, названия книг — их вписывали по диагонали в цветные ячейки, чтоб выходило покрупнее.

— Это и есть ваша лабораторная? А… Какой предмет?

— Да никакой, — отмахнулся ушастый. Теперь он возился с транспортиром.

— На самом деле, это отработка, что-то вроде штрафа за непосещаемость, — признался первый студент. — По сравнению с комиссией или отчислением — халява. У вас на первом курсе не было такого?

— Я не учусь, — сухо сказал Илья. Ему вдруг стало неуютно от того, что какие-то незнакомые молодые люди работают над теорией леммингизма, а он ничего об их участии в деле не знает.

Впрочем, сейчас его куда больше занимало другое. Он нащупал в кармане значок Енле.

— Так где Евгений Витальевич? Я по срочному делу. Ну?

Но профессор уже входил в комнату, по-домашнему одетый в байковую рубаху поверх старых брюк, приветливый и невозмутимый. Почти такой же, как обычно — если не замечать, что морщины под глазами превратились в глубокие борозды.

— Здравствуй, Илья! А я уж думал, звонить ли тебе. Видишь, как они подгадали: успели до конференции. Откуда только выведали, хотелось бы знать? О таких мероприятиях не трубят, не концерт ведь — их обсуждают в специализированных, если можно так выразиться, кругах.

— Хотите сказать, они сознательно постарались всё устроить до того, как начнут приниматься какие-то меры?

Кто такие «они» — можно было не уточнять.

Профессор метнулся к столу, шаркая тапками. Осмотрев схему, он кивнул студентам, пробормотал: «Работайте, молодые люди, систематизируйте», после чего, поманив Илью, стремительно вышел из комнаты. Илья двинулся следом.

Скрипнули паркетины в неосвещённом коридоре. Проходя к кухне, Титарев обернулся, чтобы дать ответ:

— Да, юный коллега, это я и хочу сказать. Таких совпадений не бывает.

Илья вспомнил кота-поводыря, который привёл его на выставку. Свою на редкость удачную встречу с Артом. Вспомнил усмешку Глеба Кобры, когда пришли громить его инсталляцию. Слово «фатум», означающее судьбу.

Стоя на пороге непривычно пустой кухни, он сказал, теребя подол куртки:

— А я думаю, что бывают.

— Необходимы, — сказал профессор, садясь на табуретку, — твёрдые факты.

Илья подошёл нему и достал из кармана значок. В дневном свете глянец блеснул кровавой каплей. Илья цокнул по нему ногтем, протягивая на ладони:

— Твёрже некуда.

— Что сие значит?

— Этот значок я подобрал, когда…

Илья сделал глубокий вдох и признался:

— Столкнулся с хищником. Да, снова. Как и в первый раз — будто бы случайно. Там был другой хищник, новый, возрастом как я примерно.

— Там это где?

— М-м… Сейчас другое важнее. Вот этот символ, да? Он называется — «мёртвая голова», капут-мортуум. Его рисуют в виде граффити. Я уже много раз видел. Его распространяют разными способами. Уверен, он как-то влияет на людей.

Титарев озадаченно глядел на него снизу вверх, явно силясь выбрать, какой же вопрос задать в первую очередь.

— Но ты, кажется, говорил, что на твоём чёрном человеке не было никаких эмблем.

Илья вздохнул с облегчением, когда профессор взял значок с его ладони.

— Граффити я заметил потом уже… И я сначала не знал, что это связано. Теперь вот знаю, и много чего ещё узнал. Они правда хотят перевернуть мир, как я и говорил вам. Буквально.

— Узнал каким способом?

Не обращая внимания на вопрос, Илья продолжал, стискивая кулаки:

— Но всё равно я не успел. Понимаете? Тем, кто пал от рук хищников, не помочь, даже если мы победим уже завтра. Вы не подумайте, я заявлял в милицию! И вообще столько всего сделал… А они всё равно…

— В милицию? Ну и перипетии. Отчего же ты, Илья, не посвятил меня в них?

Профессор поднял значок на свет. Сощурившись, он повертел в пальцах безделушку, как бы всматриваясь в чёрную дыру посередине, слегка поскрёб край.

— Заводская работа, — хмыкнул он. — Ребятам выделили увесистый бюджетец, раз они заказывают такие игрушки.

— Какой бюджет! — выкрикнул Илья. — Там люди умерли!

Он упал на свободную табуретку. Кажется, только сейчас Илья осознал, что непоправимое действительно случилось. Он делал всё, что мог. Ловил леммингов и обращался в милицию, а небо молил так, что едва не отрывался от земли. Всё прахом: хищники вновь на шаг впереди.

Неужели Бездна — превыше всех прочих сил?

Если так пойдёт дальше, хищники действительно установят свой порядок на всей земле. Вывернув само понятие жизни, они подменят смысл любой надежды и веры. Все упования — Бездне! Вся любовь — Бездне! Об этом Енле пытался сказать Илье, а ещё о том, что сам Илья этому перевёрнутому миру — родной.

Да, именно так пойдёт дальше, потому что раз дело не кончилось одним жертвоприношением, то не кончится двумя. Будут новые. Что-то вроде линейной прогрессии… Стоп, стоп.

— Прогрессия, — сказал он вслух. — Если хищники становятся сильнее, жертв должно было получиться больше. А их всего несколько. Что это значит?

— Верно, дружочек, правильно мыслишь! Я сам ломаю голову. Присутствует ещё одна странная деталь. В новостях не проговорили, но я уже звонил по межгороду и узнал: судя по осмотрам, эти люди погибли не одновременно. Ощущение, что кто-то из них опоздал… Значит, всё не было организовано заранее как следует?

Да, трое — не девятнадцать. Казалось бы, куда меньшая потеря. Однако до той первой, большой группы суицидников никто не знал, что вот-вот на плацдарме умвельтов развернётся незримая война.

Этим троим Илья сам позволил погибнуть, упустив хищника. Зажался перед самоуверенным Лисичеством, залип на призрачные видения — да, страшные и непонятные, но всё же как он мог дать слабину? Засомневался, купился на слова о братстве!

И, кстати говоря, почему звон не пробудил его от этого сна наяву? Нет, может, что-то там и серебрилось на краю сознания, но в череде видений нельзя было разобрать.

О, лучше бы полностью лишиться воли, отдав сознание в руки высшего блага! Пусть бы оно подбирало за Илью верные слова, пусть бы тело шагнуло к противнику, ухватилось за тот дурацкий баул со значочками. Однозначно началась бы драка — а драться Илья едва умел… И ладно! Зато те трое остались бы живы!

— Но почему настолько меньше, чем в прошлый раз? — рассуждал профессор вслух. — Что-то не заладилось или, наоборот, затевается? Гм! Опять же, потому, что они спешили… — Он осекся, глядя на Илью. — Не бери в голову, я уверен, сейчас все правоохранители стоят на ушах.

— Я поеду туда.

— Что? Нет! Нет, ни в коем случае.

— Я должен быть с леммингами.

— Мало тебе их у нас? Ты видел здесь уже двоих хищников. Что это означает? Что в нашем городе, а он заметно крупнее двух предыдущих, враги тоже что-то предпримут.

— Я успею. Сяду на вечерний поезд. Один день… Вся их полная готовность — ничто, если они не видят того, что вижу я.

— Илья, послушай меня. Именно потому, что там сейчас подняты все правоохранительные органы, тебе нельзя там показываться. Ты будешь говорить с леммингами, то есть тебя заметят рядом с людьми из группы риска…

— Что они знают об этой группе риска?! Никто ничего о ней не знает! Их вообще не замечают! До последней минуты, а потом только ходят вокруг и переговариваются, мол, преждевременная смерть, как жалко, такая молодая… Где они раньше…

— У органов есть опыт. Есть криминальные психологи. Илья, они могут решить, что ты и есть, как они это называют — провокатор, сектант. Говоря по-нашему, хищник.

…«Ты наш брат», уверял Енле, а затем поехал выманивать леммингов к Бездне, и ни одна сила на свете не помешала ему…

— Может быть, — сказал Илья, глядя исподлобья на профессора, — они не будут далеки от истины.

Во взгляде Титарева появилась такая изумлённая тревога, будто перед ним раскололся алмаз. Илья уставился в пол, в трещинку на паркетной ёлочке.

— Опыт… Что ж они с таким опытом одного меня заменить не могут, — негромко добавил он.

— Илья, — профессор потрепал его за плечо. — Посмотри на меня. Ты живёшь в этом городе — значит, тебе его и защищать. При всём желании ты не можешь охватить всю область и тем более всю страну. Давай каждый из нас сосредоточится на том, что можно сделать…

Профессор неторопливо громоздил слова, словно пытался стеной отгородить Илью от произошедшего. Может, стоит забыть? Не придавать значения, ведь по первым девятнадцати он так не убивался.

— Да. Да, вы ведь совсем скоро отправляетесь… — Илья несколько раз провёл по волосам ладонью, как будто пытаясь запихнуть вспышку гнева обратно. — Они выслушают вас, ну, эти все… Ответственные лица. Кто у нас занимается общественным благополучием, безопасностью. Вы им всё объясните, они примут меры, и тогда наконец-то этот ужас закончится. Извините, мне просто так жаль, что мы совсем чуть-чуть не успели. Но теперь-то всякие важные специалисты точно увидели, что проблема есть.

— Увидели, — осторожно сказал Титарев. — Если они действительно заинтересованы в благополучии и безопасности… Нет, нет, ничего. Я хотел сказать, что процесс, безусловно, стартует. Неизвестно только, с какой скоростью. Постепенно система раскачается, будут приняты определённые меры.

— У нас же очень непротиворечиво всё получилось, правда, Евгений Витальевич? Про то, что лемминги существуют, говорят мои отчёты. Про то, что картину мира — умвельт — можно перенастроить шиворот-навыворот, изменив жизненный курс человека вплоть до того, что возникнет новая вера…

— Новая революция, — мягко поправил профессор. Илья пропустил мимо ушей его слова:

— Так вот, это иллюстрирует ваша гигантская схема. Если им там схемы недостаточно, то можно доказать алгеброй! — Он вынул из-за пазухи мятую тетрадку. — Смотрите, с помощью простого преобразования множество превращается в изнанку самого себя, когда это же происходит со всеми его элементами. Достаточно отработать на одном, чтобы перевернуть их все! А вот ещё, смотрите, можно представить жизненный курс как вектор, у которого один минус меняет всё направление. Мы все внутри большого умвельта. Если какой-то процент людей станет леммингами, то за счёт сложения скоростей очень быстро покатит нас к Бездне. Всех нас.