8. Точка невозврата (1/2)

Жарко.

Картинка в глазах начинала плыть, словно на старом телевизоре — было безумно душно, жар ощущался даже визуально, а в глаза со всех сторон летели искры; языки пламени тянулись, чтобы забрать с собой, но почему-то проходили насквозь. Пёс хотел отойти от огня, чтобы просто вдохнуть воздуха, ведь кислорода отчаянно не хватало — его практически полностью заменил горький дым от горящей шерсти и пластика — но что-то в подсознании твердило о том, что нужно было стоять и смотреть до конца. Смотреть и наслаждаться. Почему же было так приятно? Этого ли он хотел на самом деле?

— Пожалуйста, помоги! Прошу!

Да. Определённо, именно этого.

В глубине души понимая, что то было неправильным — «давай же, сделай что-то, не стой на месте, не смотри просто так!» — картинка была немыслимо приятна глазу, а крики боли от сгорания заживо казались настоящей усладой для ушей. Они должны были разрывать душу на части, вызывать стремление помочь, спасти, облегчить страдания бедного создания…

…Но Догдэй лишь продолжал стоять в паре метров от края платформы и наблюдать за постепенно искажающейся формой горящего разноцветного вагончика, в котором каждый приютский сиротка катался минимум два раза в своей коротенькой жизни, а вместе с ним и телом кота — уродливым, костлявым и чрезмерно высоким — частью Инициативы.

Вопль вызывал искренне наслаждение, сравнимое лишь с тем, что чувствует заядлый наркоман, нашедший деньги на очередную дозу препарата. Языки пламени ласкали стенки разгорающегося вагона; стиснув зубы, пес улыбнулся, сам не понимая, почему именно это приносит ему такое сильное удовольствие. Он не был должен — так почему настолько сильно хотел смерти этого кота?

Нет… Не смерти. Мучений.

Он должен гореть. Он не должен молить его о помощи. Должен поплатиться за грехи, должен ответить за совершенное — понести ношу ответственности. Пёс ждал совершенно другого — и пока что не слышал этого.

Какой же он жалкий.

— Пожалуйста, помоги!!!

Слова искривились в агонии, сорвавшись в надрывающийся крик; из окна вагона высунулась обугленная когтистая лапа, и в моменте от этого стало очень-очень мерзко.

— Я тоже так просил. — Абсолютно безэмоционально произнес Догдэй. — Я тоже умолял.

— Пожалуйста! Прошу тебя…!

«У тебя были считанные секунды перед смертью, но ты потратил их на то, чтобы снова показать свою жалость и никчемность?»

Какое же убожество. Мерзость. Слабость.

Лицо пса искривилось в пренебрежении, но мысли не связывались воедино. Почему он так радовался агонии Кэтнапа? Почему просто наблюдал со стороны? Ну же, давай, ты же такой хороший друг! Вперёд, помоги ему!

Однако, не было ни капли жалости, а огонь в его душе горел ярче, чем воспламенившийся вагон. Метнув последний взгляд на то, что раньше было поездом, возившем детей до игровой станций, он развернулся и пошёл вглубь завода; где-то на фоне свирепым гулом раздавались завывания, но ему не было дела. Головная боль осколками пронзила виски, впечатав в память последние хриплые крики кота.

Внезапно, всё стихло — гробовая тишина повисла над фабрикой. Утих не только кот, но и суровый рёв огня, доныне беснующийся в плавящихся стенах вагона; завод задержал дыхание, притаившись в холодящей кровь тиши.

Это было… странно. Минутой ранее он стоял у огня с надменной ухмылочкой, радуясь агонии Кэтнапа и щурясь от летящих в лицо искр, а сейчас шёл по старой потрескавшейся плитке, холод которой, казалось, ощущался даже сквозь обувь — и продолжал оглядываться по сторонам, словно в скором времени непременно должно было произойти что-то плохое.

Не имея понятия, зачем, ему было пройти через проход-арку, за которой скрывалась темная комната без окон. По какой-то причине, она неимоверно пугала — и, как оказалось, не зря: стоило ему переступить черту, что тонкой гранью отделяла мрак от света, из темноты на него выскочило тощее существо, лишь отдаленно напоминающее… кота.

У него было худое, неестественно вытянутое тело живого трупа с выпирающими суставами и позвонками, искривившейся спиной и изуродованной, вечно улыбающейся мордой; с остатками шерсти, что каким-то невероятным образом смогла избежать огня, но все равно лишившейся былой фиолетовой окраски из-за копоти. Ткани его тела, искусственно созданные пару десятков лет тому назад, были покрыты глубокими ожогами не первой и не второй степени — обуглены вместе с мышцами и сухожилиями, вплоть до кости. Огонь задел внутренние органы, без спроса отобранные у обманутого ребенка, повредил голосовой аппарат, конечности и общую структуру тела: не живой и не мертвый, кот едва держался на ногах, хрипел что-то сорванным голосом и сочился не то кровью, не то другими внутренними жидкостями, что капали из открытых ран и многочисленных, когтями разодранных волдырей.

И в тот же момент их взгляды встретились.

Впрочем, все повреждения не помешали тому, что осталось от Кэтнапа, диким зверем наброситься на пса, едва не сбив с ног; поначалу он сумел увернуться, резко отшагнув в сторону — кот пролетел мимо, врезавшись в стенку — однако длинный хвост запутался в его ногах, и Догдэй, запнувшись, тут же упал рядом с Кэтнапом, ударившись затылком об твёрдую плитку. Импульс словно прошёлся сквозь всю голову навылет, костной крошкой отражаясь от стенок черепа и становясь противным гулом в ушах; ноющая боль не заставила себя ждать, пульсируя в месте удара.

Падение выбило весь воздух из легких — вдохнуть обратно было невозможно. Кот же тем временем вновь поднялся на ноги, сверля пса абсолютно нечитаемым взглядом: было неясно, злился ли он, или же хотел возмездия за бездействие старого «друга» во время пожара, но точно понятно было лишь одно: фактически, тот уже должен был умереть, как минимум, от полученных травм — однако что-то словно не позволяло его душе покинуть бренное тело, держало в реальности, поднимало на ноги — и стимулировало бросить очередной резкий взгляд в сторону Догдэя.

Держась за голову, он поднялся, едва ли в состоянии держать равновесие. Грудную клетку спирало осознание не то ужаса ситуации, не то сообственной беспомощности; пёс вновь посмотрел на Кэтнапа. Кэтнап посмотрел на него. Внезапно, в искаженных чертах кошачьего лица мелькнула тень не то милосердия, не то сомнения: он склонил голову в сторону, не отрывая взгляда от пса, при том выглядел… понимающе.

Он понимал, что делал. Он полностью осознавал ситуацию. Он был в здравом уме. Он хотел кричать, но не имел подходящих для этого голосовых связок. Он должен был кричать — но не имел рта.

Минуту назад взгляд кота был абсолютно нечитаем — сейчас же в нём было всё, и даже больше. И злоба, и сожаление, и раскаяние. Одновременное желание навредить и вернуть время вспять, когда всё было хорошо.

Кот не хотел ему зла.

Пёс хотел быть лучше этого.

Оба хотели справедливости.

Окончательно повалив пса на пол, зубами и когтями Кэтнап начал рвать одежду, оставляя на теле глубокие кровоточащие раны — по всему телу тут же вспышками разлилась жгучая боль; поврежденные нервные окончания ныли и молили о помощи. Догдэй же стал дёргаться и вырываться, стараясь отцепить от себя кота — однако тот вцепился мёртвой хваткой, сильной лапой придавив руки пса к полу.

Его тотчас накрыл животный страх. Обездвиженность служила главным триггером — и вот сейчас он ясно понял весь ужас ситуации; ощутил себя загнанным в угол щенком, что сжался в дрожжащий комок в тени занесенной над ним ноги хозяина. Дыхание сбилось окончательно, сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, что ему делать; самым рациональным на данный момент казалось решение сжать покрепче челюсти, перемалывающие друг друга, чтобы хоть как-то сдержать хриплый скулеж, вырывающийся наружу.

Кэтнап же времени зря не терял. Вторую лапу он положил на ногу судорожно дышущему и рыпающемуся псу, а затем, выпустив стальные когти, резким движением вонзил их в плоть, раздирая кожу. Мгновенная острая боль тут же перешла в интенсивную и жгучую; острые, как бритва, когти оставили рваную рану от бедра до колена, задев даже самые нижние слои кожи: послышался влажный треск, а за неровными, «зубчатыми» краями раны показались мягкие желтоватые ткани, «выползающие» наружу и чем-то даже напоминающие желатин. Запахло железом, и находящегося на грани болевого шока пса тут же затошнило; ярко-красная кровь медленно сочилась из влажных блестящих тканей. Не давая передышки, всем весом своего тела Кэтнап резко надавил на чужую ногу, выбивая головку бедренной кости из сустава; послышался характерый хлопок, и яркая вспышка острой боли в очередной раз обожгла нижнюю половину тела. Поврежденный сустав горел огнем; нога же немела от недостатка кровотока. Сверху нависла худощвая кошачья тень. Было настолько больно, что, казалось, еще секунда — и он окончательно сойдет с ума.

— Ну что, понравилось?

Догдэй подскочил, резко переведя тело в сидячее положение, отчего в глазах потемнело. Дыхание и сердцебиение участились настолько, что сердце было готово выскочить из груди, а легкие — разорваться от объемов воздуха, судорожно вдыхающихся и выдыхающихся; голова раскалывалась, тело тряслось — и он наконец понял, что значит «просыпаться в холодном поту».

Ему все еще казалось, что тело покрыто глубокими ранами, и чтобы опровергнуть это, Догдэй провел ладонями по животу, плечам, груди… «Нет, показалось» — подумал пёс, как вдруг пришло другое осознание: он совершенно не чувствовал ногу.

Резко распахнув глаза и тем самым окончательно избавившись от остатков сна, он посмотрел на нижнюю половину тела — и вновь подскочил в кровати: на той самой ноге, которая пострадала во сне, сидела одна из теней, что обычно молча шныряли по углам дома. Однако, эта выглядела иначе — она была слишком реальной, слишком резкой — и в то же время полупрозрачной, словно не утренняя, но ночная дымка, подобная той, что в темное время суток густой и тяжелой пеленой окутывает улицы, да так, что даже свету уличных фонарей, являющимся островками безопасности во мгле, не под силу ее разогнать. Она выглядела так, словно отбрасывалась невидимым предметом от невидимого источника света — но этим ранним утром, когда весь этаж спал, уставший после вчерашнего дня, в комнате лидера присутствовал лишь характерный полумрак, ибо даже солнце, что было вечно скрыто за облачной завесой, еще не показалось.

Все это время тень сидела на его ноге, поглядывая на пса широко распахнутыми глазами — белки с черными зрачками выделялись особенно ярко на фоне темного бесформенного «тела», и глаза, столь непохожие на пустые глазницы зверят, казались человеческими. Даже если она и была полупрозрачной, это не мешало тени быть вполне ощутимой, так что немудрено, что нога онемела, и каждое прикосновение к ней ощущалось уколами сотен иголок. Догдэй в ужасе уставился на нее:

— Понравилось? — Тень повторила свой вопрос.

— Нет, — выдохнул пёс.

— Странно. Это же твои мысли. Твои мечты.

Он резко поднял взгляд, чувствуя себя так, словно ему дали пощечину:

— Неправда.

«Не лги самому себе»

Сердце упало куда-то вниз.

— Ты же всегда хотел этого. Всегда хотел слышать его крики, всегда хотел слышать мольбы о помощи и душераздирающие рыдания, слышать, как он рвет связки и шерсть по всему своему телу, извиняясь на коленях и всячески унижаясь, захлебываясь в горьких слезах раскаивания. Не этого ли ты хотел, Догдэй? Не ты ли представлял, как…

— Нет, — вставил пёс, бледный, как полотно, и совершенно не понимающий, что вообще происходит, — не я.

— Что, правда? Но ведь ты знаешь, что лжешь. Ведь помнишь, как ночами представлял вашу первую встречу: как он падет ниц, слезно моля о прощении, не в силах сказать ничего годного от всепоглощающего чувства вины, а ты будешь тешить свое самолюбие, будешь смотреть на него с высоты своей обиды — и со всей твердостью откажешь, смакуя каждую секунду этого момента: «что мне нужно сделать, чтобы ты простил меня, Догдэй?» — спросит он, заходясь в рыданиях; «не знаю, Кэтнап, не знаю» — ответишь ты тоном разочарованного родителя, что стыдит своего непутевого сына, — «тебе придется сильно постараться, дабы вернуть доверие»; «я сделаю все, что ты скажешь!» — пообещает он; а ты уже знаешь, как именно отыграешься. Я прав? Прав. И ты прав, думая об этом. Неправ ты, лишь отрицая очевидное.

Не в силах сказать ни слова, Догдэй, замерший от необоснованного приступа страха перед своей же тенью, просто молча смотрел на неё, часто и поверхностно дыша. Она же все продолжала:

— …и ты всегда боялся, что он вновь обретет над тобой власть.

— Что… что ты вообще такое? — Он уставился на «собеседника» с сомнением и явным недоверием, обозначенными на лице; было сложно поверить, что кто-то мог знать его настолько хорошо.

Тень ответно смотрела на него с полминуты, словно что-то не понимая и обдумывая, а после вкрадчиво произнесла:

— Ты.

— Что? — Вновь переспросил пёс; однако стоило ему поднять голову, дабы вновь посмотреть в эти нахальные белые глаза, в комнате он уже был один.

— Ты здесь?

Утренняя полутьма и молчание были ему ответом. Догдэй слышал только собственное дыхание — и как же сильно колотилось сердце! Он прикрыл его обеими руками, стараясь успокоить, заглушить — однако это ведь не собачья пасть, и при том, даже если обеими руками держать пасть истошно лающей собаки — все равно будет слышно её рычание.

Еще никто и никогда не позволял себе говорить о нём такие вещи — причем прямиком в лицо! — и то казалось псу бесконечной наглостью, бестактностью и невоспитанностью. Все, прекрасно зная, через что ему пришлось пройти из-за кота в соседней комнате, жалели Догдэя и прощали тому любые оплошности, закрывая глаза на откровенно дурной характер: «в конце концов, он имеет право злиться — я бы отреагировала точно так же… еще и будучи вынужденной двадцать четыре часа в сутки не спускать с него глаз!» — думали они; однако инициативу забрать Кэтнапа к себе он проявил самостоятельно. Зачем? Чтобы контролировать.

»…и ты всегда боялся, что он вновь обретет над тобой власть…»

Все было потрясающе. Все было хорошо. Все было идеально — и сам он был идеален, успешно выстраивая соответствующий фасад; однако стоило коту появиться на пороге, появились и все эти мысли, все эти мечты, запретные и неправильные; а с ними же появился и он.

То существо, что появилось в его комнате тем утром, Догдэй неоригинально прозвал Тенью — и с холодящим ужасом, заставляющим желудок скручиваться в тугой угол, понимал, что тот был прав.

Тень знал его лучше, чем кто-либо ещё. Тень знал его так, как никто иной; Тень знал его лучше, чем он знал себя сам.

Тень был частью его души, частью его личности, что пёс отрицал все это время — Тень был им, а он временами был тенью на самого же себя — но отрицал и это, скрывая и обманывая, считаясь в обществе едва ли не святошей. На свет выносились лишь положительные аспекты, только достоинства — он такой хороший, такой сдержанный, такой понимающий и заботливый! Действует только в интересах общества! — но факт ненависти, злобы и жажды мести обычно умалчивался и с силой подавлялся. Никто не должен был увидеть его плохую, неидеальную сторону — а значит, скрывал её пёс даже от себя самого. О том, чтобы прислушаться к тайным желаниям души даже речи идти не могло — что уж говорить об их исполнении?

Он не мог поверить. Не мог поверить, что так ужасен, не мог поверить, что действительно является таковым, каким увидел себя со стороны — тот вечер в открытую продемонстрировал ему это: когда разгромил комнату, когда все скрытые мечты нашлись в визуализации; когда в его глазах отражался бушующий огонь, а на губах играла довольная улыбка — когда пахло жженым пластиком, кровью и возмездием. Сейчас же, глядя в зеркало, в одной руке он держал кисть, во второй — баночку пудры со сломанной крышкой (после той ночи она все же просыпалась), а в отражении видел лишь свои испуганные глаза с темными кругами под ними; в то же время где-то сбоку мелькала тень, посмеиваясь и бросая резкие взгляды.

***

— Доброе утро, Кэтнап.

— Доброе.

Они сидели друг напротив друга, по разные стороны кухонного стола, а между ними стояли две кружки чая и тарелка густой, безвкусной каши, по консистенции и внешнему виду напоминающей скорее клейстер для обоев. Впрочем же, стояла она лишь перед одним из них.

Кэтнап молча и как-то отречённо водил по ней ложкой, сонно подперев руку щекой. Он всеми силами старался не показывать, что завтрак, который сегодня вышел даже хуже, чем обычно, был далек от прекрасного; тем не менее, есть кот не спешил. Догдэй же поглядывал на него из-под вееров опущенных ресниц с абсолютно нейтральным выражением лица. С событий того самого вечера прошло некоторое время, и он, увидев изнанку своей души, что предстала к нему видом полуразрушенной комнаты и ненароком разбитого карманного зеркальца, старался относиться к коту намного лояльнее — и даже не ругал того за стоящие на столе локти.

— Можешь не есть, если не хочешь, — сказал он, видя, насколько угрюмо кот смотрит в свою тарелку.

— Все нормально, — ответил кот, на свой страх и риск зачерпнув еду.

Однако, стоило ему поднести ту ко рту — Кэтнап тут же согнулся пополам от дикого приступа хриплого кашля, раздирающего глотку и изнутри царапающего внутренности. Все его тело затряслось, мышцы судорожно сокращались, словно пытаясь вытолкнуть наружу легкие — и всё то, что к ним прилагалось по умолчанию. Кот же, одной лапой прикрывая рот, держал вторую на уровне где-то между животом и грудью; от давления на его глазах даже навернулись слезы, но кашель даже и не думал прекращаться, лишь прогрессируя в своей «мощности». Пёс незамедлительно поднялся со стула, встревоженно спросив:

— Все хорошо, Кэтнап?

— Да… — прохрипел тот и вновь закашлялся, словно что-то застряло внутри, царапало пищевод, но никак не могло выйти, словно было там по умолчанию; кот держался за грудь и содрогался всем телом, поджав хвост. Догдэй даже начал волноваться за Кэтнапа, поскольку звучал кашель крайне нездорово, однако лишь стоило ему подойти поближе… пёс увидел маленькие бледные облачка красного дыма, что прорывались сквозь сжатые у рта пальцы каждый раз, когда тело судорожно содрогалось в новом приступе кашля — и на негнущихся ногах Догдэй сделал шаг назад.

Испугался.

Спустя пару минут коту стало лучше — чего нельзя было сказать про Догдэя: тот вновь стоял немного поодаль от стола, нервно сложив руки за спиной и внимательно наблюдая за каждым движением Кэтнапа.

— Я… в порядке, — сказал Кэтнап, все еще держа лапу у груди.

— Я заметил, — в ответ пёс лишь многозначительно поджал губы. — Пойдём со мной.

Выйдя из кухни, они направились наверх, где располагались спальная и гостевая комнаты. Догдэю всегда казалось, что и Красный Дым, который в свое время унес сотни жизней, и его генератор, что был встроен в тело кота — всё то лишь страшный сон, пережитки прошлого, которые больше никогда не вернутся в его жизнь; однако как же он ошибался, делая преждевременные выводы.

Нужно было решать, что делать дальше — на свой страх и риск оставить все, как есть, или же разобраться со всем здесь и сейчас — однако для этого было необходимо собрать базовую информацию о коте. Внезапное возникновение красного дыма не просто напрягало — это было чем-то из ряда вон выходящее, а оттого — более, чем пугающее. Тем более, если получил он эту способность незаслуженно.

«Чего я еще не знаю о тебе, Кэтнап?»

Поднявшись наверх, он направился к гостевой комнате — там, где жил кот — и невозмутимо зашел внутрь, пропуская его перед собой.

— Садись на кровать, — сказал он, закрывая за собой дверь. Так Кэтнап и поступил, с каждой секундой все больше и больше хмурясь; это казалось ему странным. Догдэй же взял стул, стоящий около стенки, и сел напротив:

— Как себя чувствуешь?

— Нормально, — ответил Кэтнап, недоверчиво сцепив руки. Ранее пёс еще никогда не интересовался его самочувствием — так с чего бы ему начинать?

— Ты уверен в этом? Тот кашель звучал… крайне нездорово.

Теперь все стало ясно. Пса волновал не столько кашель, сколько Красный Дым — и кот покачал головой. Догдэй нахмурился.

— Хорошо… У тебя что-то болит?

— Не совсем уверен, но…

— Где? — Несдержанно спросил пёс, поддавшись вперед.

— В груди, — сдался Кэтнап. Он не знал, как в точности описать это отдаленное чувство боли где-то за грудиной, однако понадеялся, что Догдэй его поймет; ведь судя по его реакции — общей встревоженности и нехарактерной тому заинтересованности — кот был уверен, что он что-то знал.

А пёс явно что-то знал:

— …в груди?

Кэтнап кивнул. На лице Догдэя же мелькнула тень осознания, и в ту же секунду весь он словно потускнел, выцвел — что-то вспомнил. Несмотря на это, расспросы продолжались:

— В последнее время ты замечал за собой одышку?

— Нет.

— Слабость?

— Нет.

— Тошноту?

— Немного.

— Мушки перед глазами?

— Что…? Думаю, нет?

— Дай мне руку, — мягко потребовал пёс.

Всё еще неуверенно, Кэтнап протянул лапу Догдэю, как тот и сказал; ситуация казалась слишком странной, чтобы действительно происходить наяву. Он ждал от пса какой-нибудь грубости, однако тот взял его руку в свою с необычной для себя аккуратностью — и тут же перевернул её запястьем вверх. Его руки были холодными, но в то же время мягкими (кот догадывался, что то была заслуга перчаток, без которых Догдэй никогда не появлялся вне дома) и ухоженными: когти были коротко подстрижены и аккуратно подравнены.

— Считай вслух до 15, — сказал пёс, в ответ на что Кэтнап лишь кивнул. Несильно прижав два пальца к внутренней стороне чужого запястья, Догдэй стал считать про себя — кот же делал это вслух; а когда подсчет подошел к концу, пёс посчитал что-то в уме и произнес:

— Пульс в порядке… повтори, пожалуйста, еще раз — где именно у тебя болит?

— Здесь, — Кэтнап приложил лапу к груди.

— За грудиной, имеешь в виду?

— Да.

Догдэй нахмурился, поджав губы:

— А как именно ощущается боль? Сжимающая, жгучая, отдается в левую лопатку и шею?

— И да, и нет… она жгучая, но совсем не сжимающая, а скорее тупая и ноющая, причем чаще появляется ночью, после еды… или кашля. Словно внутри… что-то есть. Оно не мешает жить, но всё же, такого приступа кашля еще не было никогда.

Удивленно вскинув брови, пару минут он молча смотрел на кота, а затем поднялся со своего стула.

— Так… хорошо. Я тебя понял. — Заложив руки за спину, пёс задумчиво посмотрел на Кэтнапа, а потом вышел из комнаты со словами:

— Подожди меня здесь. Я скоро вернусь.

Пару метров спустя Догдэй уже был в своей комнате, сидя за туалетным столиком. В руке он держал телефонную трубку, приложив ту к уху.

— Здравствуй, Бобби.

Ответом ему послужил смешок, звучащий крайне удивленно; она не ожидала так скоро получить звонок от пса — особенно, после «неудачного» визита кота к ней на этаж.

— Кто же это, Догдэй! Какими судьбами?

— У меня есть вопрос, — сказал он, глядя на свое отражение в зеркале, и тут же пригладив топорщащуюся шерсть на ушах.

— Задавай, крошка.

Стараясь не обращать внимание на крайне раздражающее прозвище, он глубоко вдохнул и продолжил:

— Этим утром мы, как обычно, занимались своими делами, как вдруг кот сильнейше закашлялся. Все бы ничего, но при этом вернулся красный дым…

— Красный дым? — заинтересованно произнесла медведица, перебив собеседника, — но ведь это потрясающе! Теперь он точно сможет помочь нам с зельями! Организуешь нам еще одну встречу в скором времени, Догдэй? Знаю, знаю, за ним нужен глаз да глаз — но ведь ты можешь прийти и сам, а заодно всё проконтролируешь. К себе ведь больше доверия, верно? Да и я буду только рада видеть знакомые лица на своем этаже.

— Нет, Бобби, — твердо сказал он, — сейчас не об этом. Меня смущает сам факт столь внезапного его появления — и хотелось бы узнать, не твоих ли рук это дело? Вся ситуация кажется… подозрительной, если держать в памяти факт того, что дым требуется именно тебе. К тому же, мы не можем быть уверены, что он безопасен — сомневаюсь, что все настолько просто, что сводится к «лишь вдохни и сладенько уснешь», без побочных эффектов и других последствий.

— Во-первых, не одной мне, а нам с Крафти; а во-вторых, Ди-ди, ты безусловно прав — но ведь состав дыма не должен измениться со временем, верно? — промурчала собеседница, а после в трубке на долю секунды воцарилась тишина: она о чем-то размышляла. — К тому же, я слышала, что во времена работы «Плейкейр» Красный Дым использовался, чтобы укладывать детишек спать. Сомневаюсь, что слухам можно верить на все сто, но всё же, если это правда — детям ведь не подмешают какие-нибудь токсины? Для детей всегда делается только самое лучшее…

…От упоминания «Плейкейр» и «укладывания детей спать» его аж передернуло. С этим были связаны… не самые лучшие воспоминания; тем не менее, Бобби продолжала:

— …конечно, риски есть всегда, однако и мы с Крафти знаем своё дело, а следовательно — гарантируем безопасность нашего состава. В любом случае — если в дыме и содержится что-то опасное для здоровья, мы обязательно нейтрализуем это, оставив лишь… опиум. Дым ведь маковый, верно?

— Верно, — согласился пёс, понимая, что они абсолютно отошли от темы. — И всё же, меня это очень напрягает. В особенности то, что кот жалуется на сильнейшие боли в груди…

— У него что-то болит? — тут же воскликнула она, вновь перебив собеседника, — бедный… в таком случае, удачи ему! И тебе, разумеется. Что будешь делать?

— Схожу до библиотеки на этаже Жадности, — сухо ответил Догдэй, думая, как бы завершить диалог, ведь всю важную для него информацию пёс уже получил. — Там точно должны храниться документы на кота, а вместе с ними — и на его дым.

— Прекрасно. В таком случае, сообщишь потом о результатах?

— Да-да, хорошо, — отмахнулся он, стараясь не выдавать своего раздражения, — конечно.

— Вот и чудесно. Крафтикорн передавай привет от меня, если встретишь, до скорых встреч!