6,5. Восход (1/2)
Плейкейр — яма с дерьмом, приют страшных теней,
Бродит смерть за углом, здесь не ищут друзей,
Судьба к детям строга — жизнь дешевле гроша.
Шанс один из пяти — хитрым будь, не зевай,
Хочешь выжить — беги, либо вмиг пропадай,
Жизнь ужасна, если жизнь — лишь фасад.
…В приюте было много детей, и за всеми ними требовался надзор — на зарплаты работникам уходила крупная доля заработков компании, в последнее время и так ощутимо просевших — и для того, чтобы снизить растраты, был разработан проект «Улыбающиеся Зверята», являющийся частью «Инициативы Больших Тел».
Они должны были стать надзирателями, что всюду сопровождали бы детей, выполняли бы всю тяжелую работу и помогали бы воспитателям-людям, на чью честь оставалась бы непосредственная работа с детьми и контроль всего происходящего в «Плейкейр».
Первой для этой цели была выбрана Бобби-Обнимишка. Детишки-сиротки часто проводили время, смотря кассеты с мультиком про зверят-улыбашек, так что характеры персонажей им были более, чем знакомы — и медведица, как добрая и заботливая, со своей излюбленной фразой «давайте жить дружно!», должна была стать идеальным воспитателем — однако, поскольку она была первым «подопытным», успехом эксперимент №1186 не обвенчался — и, учтя все ошибки, следующим для «оживления» был выбран Щенок-Денёк — эксперимент №1187.
«Щенок-Денёк должен стать хорошим лидером, оптимистичным и дружелюбным, всегда готовым вести за собой сирот — но и в то же время внимательным, послушным и легким на подъем, чтобы минимизировать шанс нанесения травм детям, воспитателям и создателям — всем, кто должен был контактировать с экспериментом…» — писал доктор Сойер несколькими днями ранее. Наконец-то пришли результаты тестирования детей на игровой станции, и сейчас им с командой специалистов предстояло выбрать того самого ребенка, что подарит жизнь Пеклопсу.
По результатам тестирования Кармелло Даниэль подходил едва ли не идеально: здоровый, крепкий и уверенный в себе. Однако, его поведение и характер были просто ужасны: он прославился как жестокий, конфликтный и строптивый ребенок, что отбирал игрушки у младших и частенько привлекал к себе внимание тем, что провоцировал драки на пустом месте. Другие дети в большинстве своем тоже не подходили именно из-за характеров: кто-то был слишком мягким и неуверенным, чтобы стать хорошим лидером, а кто-то, напротив, слишком уперт… В конце концов, выбор пал на Эндокарда Энтони — и пусть тот немного уступал по «физическим» характеристикам, в плане характера он был просто идеален: в меру уверенный, но податливый и слушающий взрослых, ответственный и активный — Энтони то и дело участвовал в разных приютских активностях, его можно было часто увидеть в разных кружках и клубах — в то же время, остальные дети буквально тянулись к нему, а он отвечал им взаимностью, никогда никому не грубя и не отказывая. Не остался без внимания и факт того, что ему удалось успокоить крошку Жасмин Ли, чье поведение после ухода Мишель и Мэри стало еще хуже, чем было до этого, а также, что ему удалось хотя бы немного, но все же «приучить» Теодора к социуму — время от времени тот появлялся в музыкальном кружке, наигрывая одну и ту же мелодию раз за разом, пока не станет получаться хорошо. Энтони сидел рядышком, подсказывая и помогая:
— Если… свет погас вокруг… — он тихонько напевал слова песни, поочередно зажимая нужные аккорды, как вдруг сбился:
— Тени замы… ой, нет, не так…
— Ничего страшного, давай еще раз. Вот сюда, — тут же подсказал сидящий рядом Тони, — тени замыкают круг…
Оставался финальный выбор между ним и Даниэлем — и тот, на самом деле, был едва ли не очевиден. Пусть Энтони и проигрывал Дэну в физиологическом плане, все понимали, что работать с первым будет намного проще. Проблема была лишь в том, что по какой-то причине несколько необходимых документов на него были где-то утеряны — и Харли Сойер открыл электронную почту, набирая сообщение в IT-отдел с просьбой немедленно найти их.
***Энтони сидел на пуфике в общей гостиной Дома-Милого-Дома и читал книгу, взятую из мини-библиотеки в школе. Внезапно, входная дверь хлопнула — и подняв голову, Тони увидел там вошедшего Дэна:
— Дэнни!
Он услышал его, и, помахав в знак приветствия, подошёл ближе — а затем уселся в соседнее кресло-мешок. Даниэль выглядел чрезмерно задумчивым, и казалось, словно его что-то беспокоит:
— У тебя все хорошо? — Спросил Энтони, — выглядишь… подавленным. И возмущённым.
— Линда опять на детей наорала… — выдал он начистоту, ничего не тая, а затем уставился в стенку напротив. — Жалко мне их почему-то. Маленькие ведь.
— Маленькие? Ты про младшегруппников? Где Теодор?
— Да. И про него тоже. — Угрюмо выдохнул он.
— Прости, но ведь ты сам их недавно пугал своими байками…
В глубине души Энтони понимал, что перед ним сидит тот самый Даниэль, что забавы ради пугал и дразнил детишек, разбивал окна в приютских зданиях, ввязывался в драки и провоцировал конфликты. Он не верил, что тот был способен на эмпатию.
— Да ладно я, — отмахнулся Дэн, — я то их просто пугал, а она… Как с цепи сорвалась и наорала. Причем, наорала она на них буквально ни за что. Они же не виноваты, что у неё просто было плохое настроение. Это несправедливо и неправильно! Нельзя так…
Повисла небольшая пауза, во время которой каждый думал о своём — и как только Тони открыл рот, чтобы нарушить её, Даниэль внезапно произнес:
— Знаешь, я не хочу с ней общаться. Она слишком агрессивная, раздражительная и несправедливая. Я хочу общаться с тобой. Тони, мы же друзья, правда?
Энтони сцепил пальцы на руках, примерно понимая, к чему ведёт друг.
— Да. Мы и так хорошо общаемся, Даниэль.
— И мы будем дружить?
— Да.
— Всегда?
— Да.
— Обещай.
— Что-что?
— Клянись, что пока мы в Плейкейр, мы всегда будем вместе.
С задумчивым прищуром посмотрев другу в глаза, спустя пару секунд Энтони все же с улыбкой протянул ему руку для рукопожатия:
— Без проблем.
Даниэль тут же плюнул на ладонь и повторил его жест, но Тони отдернулся:
— Даниэль! Фу!
— Да что сразу «фу» то? Чтоб крепче было! Все так делают!
— Никто так не делает, Дэнни. Это неуважительно.
— Тоже мне, нашёлся тут… тепличный ребёнок.
— Я не буду тебе руку жать.
Закатив глаза, Даниэль цыкнул и вытер руку об штаны, а после чего вновь протянул её — и в этот раз Энтони принял рукопожатие, легонько пожав ту в ответ.
***Проходил очередной медосмотр — один из заключающих — и в этот раз туда явились лишь те несколько детей, кто был выбран для участия в эксперименте №1187, а именно — Даниэль и Энтони.
Пришли они туда вместе, и пока Дэн рассказывал товарищу, как утром распугал подготовишек с детской площадки, среди медработников Тони глазами выискивал отца, с которым они не виделись уже около двух недель — однако, его нигде не было — и это казалось ему очень уж странным. «Как же так, мы же договаривались встречаться во время осмотров и тестирований…»
В конце концов, после осмотра он решился подойти к одной из медсестер и напрямую спросить об этом:
— Извините, — тихо начал он, — вы не знаете, где доктор Дэйбрейк? Обычно он проводит осмотры, а сегодня его нет…
Она обернулась и увидела светловолосого мальчика-сиротку, что теребил манжету рубашки. Она знала, что дети любили его, преимущественно за доброе отношение, так что этот вопрос не показался ей чем-то странным:
— Дэйбрейк? Боюсь, он уволился… Недели две назад, если не ошибаюсь.
В тот же момент Энтони показалось, словно из его легких внезапно выпустили весь воздух, а мир замер.
«Что значит — уволился?!»
Смотря прямо перед собой широко распахнутыми, невидящими глазами, он сделал шаг назад.
А затем еще один.
И еще один.
И еще.
А затем подорвался с места и со всех ног пустился в Дом-Милый-Дом, оставив в недоразумении как стоящего неподалеку Даниэля, так и персонал — а чуть позже та медсестра рассказывала коллегам:
— Он такой странный, — говорила она вполголоса, — задал мне простой вопрос, на что я ответила, как полагается — а он так отреагировал… Стоял и молча смотрел на меня, а затем вдруг страшно побледнел, и глаза такие — большие-большие! А потом попятился назад, развернулся и убежал к Дому-Милому-Дому… Я так и не поняла, в чем было дело.
Что произошло в Доме-Милом-Доме, когда Энтони взбежал по лестнице и заперся в своей комнате, знал лишь Энтони. Сказать по правде, он и сам не помнил, что делал: лишь шагал взад-вперед по комнате и тихо повторял одни и те же слова голосом, который был словно чужой:
— Меня оставили. Меня оставили! Отец оставил меня в приюте!
В сердцах раскинув руки в стороны, он с напором оглядел комнату, словно в ней был кто-то, кто мог его услышать, словно был кто-то, кто мог бы его выслушать и поддержать — однако, было тихо. Казалось, что даже воздух в ней застыл, был вязкий и тяжелый — в безмолвии полумрака за всем этим наблюдал лишь один зритель: потрепанная игрушка Пеклопса, гордо выпрямившись, сидела на тумбочке и взирала на мальчика.
— Теперь я официально сирота. У меня больше никого нет, кроме «друзей». — Сказал Энтони.
Догдэй все так же безмятежно смотрел на него и молчал.
— Но Даниэль меня не поймет. Рэйчел рассказать я не могу. Теодор слишком мал. Мишель забрали. Мишель теперь счастлива в новой семье. А меня оставили на произвол приюта. Теперь я один. Я не знаю, что делать. Ты слышишь меня? Мэри Пэйн говорила, что игрушки живые, что они слышат. Но теперь и её забрали в семью. Ты слышишь меня, Догдэй? В семью! Их всех забрали в семьи! А меня оставили. Слышишь? Оставили!
В груди его бушевала буря. Тони посмотрел на счастливое лицо, на глазки-бусинки Пеклопса — и взгляд Щенка вдруг показался ему таким пустым и притворным, а набитые синтепоном лапки такими невыразительными и противными, что гнев и отчаяние тотчас охватили его; он схватил Догдэя за лапу, швырнул на пол — и разрыдался.
— Ты игрушка! Просто игрушка, игрушка, игрушка! — кричал он, — ты ничего не слышишь, ты набит синтепоном! Ты ничего не чувствуешь! У тебя нет сердца!
Догдэй спокойно лежал на полу у стенки с запрокинутыми за голову задними лапками и отбитым кончиком носа; впрочем, он не терял своего достоинства и словно назло, продолжал улыбаться. Энтони сел на кровать и закрыл лицо руками.
Время шло, и мало-помалу он перестал плакать. Терять самообладание было настолько не похоже на него, что Тони и сам удивился подобной реакции — а затем поднял голову. Щенок-Денёк все еще лежал у стенки, краем глаза смотря на него — однако, в этот раз с каким-то сочувствием. Возможно, то было лишь самовнушение, но тем не менее, Энтони охватило раскаяние: он встал с кровати и присел на корточки около Пеклопса. Ситуация напомнила случай с Жасмин, когда та швыряла бедную игрушку об стены — он понимал, что сейчас, по сути, поступил точно также — и пса, много чего повидавшего в своей коротенькой жизни, стала неимоверно жаль.
— Ах, Догдэй, — сказал он со вздохом, осторожно оттряхивая того от пыли, — ты не виноват, что ты — игрушка. Точно также, как и Даниэль не виноват, что у него нет сердца. Зря я о нем плохо сказал. Все мы разные. Может, это даже и к лучшему…
Вдруг, раздался стук в дверь; Энтони тут же подскочил с пола, оперативно вытирая лицо рукавом рубашки, и посадил Щенка на тумбочку, где тот раньше и сидел, а затем и сам сел на кровать, словно ничего и не бывало. Дверь приоткрылась — в получившейся щели сначала показался чей-то глаз, русые волосы — а затем мелькнула синяя клетчатая рубашка, и он понял, что то был Теодор Грамбелл.
— Энтони? Все хорошо? Я зайду?
Он не умел отказывать.
Отвернувшись лицом к окну, дабы младшегруппник не видел его покрасневших глаз, он кивком разрешил тому войти, поджав колени от некомфорта обстановки. Теодор закрыл за собой дверь и подошёл к кровати, а после чего тихонько присел рядышком:
— Мы с Рэйчел шли с занятия в драм-кружке, и вдруг увидели тебя, бегущего к Дому-Милому-Дому, и я подумал, что, возможно…
— Спасибо за беспокойство, но все хорошо. Не стоит переживать.
Его голос, максимально лишённый какой-либо эмоциональной окраски, был сух и зажат — и услышав его, Теодор сразу понял, что что-то здесь нечисто: если бы все было действительно хорошо, то он бы не бежал со всех ног в свою комнату и не прятал бы лицо!
— Все… точно хорошо?
Энтони упрямо продолжал смотреть в сторону окна, крепко поджав губы. Он смог немного успокоиться, однако теперь, когда Тео спросил об этом вновь, ситуация вновь накрыла его с головой, заставляя по новой окунуться в тяжёлые чувства. Всё внутри словно сворачивалось тугим комком, и тем не менее, он медленно кивнул, все ещё пряча лицо. «Всё же, у него что-то случилось» — догадался Теодор.
— Тебе тяжело, да? — Тихо спросил он, пододвинувшись немного ближе к другу.
В носу снова защипало, глаза заслезились — и Тони часто-часто заморгал, а после этого помотал головой из стороны в сторону, мол «нет». Он надеялся, что гость просто уйдёт, поняв, что разговор не планируется.
Но Тео было восемь. Он не то, что не понимал намёков — он вообще не понимал, что происходит — почему друг так упрямо избегает зрительного контакта и скрывает, что тяготит его сердце — а понимал лишь то, что тому сейчас как никогда нужна поддержка.
Прошло пару минут, и Тони вдруг осознал, что больше не ощущает на себе взгляда Теодора: тот как-то подозрительно затих, занимаясь чем-то своим, и Энтони захотелось посмотреть, чем же именно.
Осторожно повернув голову, он бросил беглый взгляд на друга, однако тут же удивленно вскинул брови: Тео сидел на его кровати, скрестив ноги, и держал руки в воздухе, странным образом извернув пальцы.
Сосредоточенно прищурившись, он двигал ими в воздухе, словно что-то перебирал — и Энтони все же решил спросить:
— Что ты делаешь?
Теодор отвлёкся от своего занятия и поднял голову — их взгляды встретились:
— Играю. — Кратко ответил он. — Тебе ведь нравится музыка?
Тони пригляделся, и на этот раз узнал позицию рук — они лежали таким образом, словно в них друг держал гитару, а пальцы перебирали струны.
— Но у тебя нет инструмента…
— А ты представь, что есть. Мэри Пэйн всегда говорила, что если хорошенько представить, то все возможно…
Повисла небольшая пауза — каждый думал о своём. Теодор то продолжал «играть», то настраивал свою «гитару» — А Энтони вновь окунулся в мысли о семье.
— Мэри Пэйн… Как думаешь, где она? С кем она сейчас? Счастлива ли она… В своей новой семье?
— Да. Она всегда говорила не терять позитивного настроя. Если есть фантазия — всё будет хорошо.
Это было последней вещью, что сказал Тео — он наконец закончил с настройкой гитары, так что выпрямил спину и тихонько запел ту самую песню, которую они учили:
Если свет погас вокруг,
Тени замыкают круг,
И пейзаж знакомый вдруг,
Узнаешь едва…
***Проведя ещё немного времени с другом, Теодор наконец ушел, сославшись на то, что скоро будет обед. Они были в разных возрастных группах, а столовая лишь одна — и младших кормили раньше, чем средних, так что Энтони попрощался и закрыл за Тео дверь. Вместе с уходом друга из комнаты пропала и музыка, и разговоры, и, казалось, свет — даже искусственное солнце словно стало светить приглушённей — а Тони вновь вернулся к своему безмолвному зрителю, что видел и его вспышку гнева, и слезы, и разговоры — и мальчику тотчас стало стыдно. Не только перед игрушкой, как бы абсурдно это не звучало, но и перед Теодором. Он не был обязан его успокаивать, не был обязан присутствовать — и как бы Энтони не был благодарен Тео, что тот был рядом и смог облегчить его состояние, стыд и чувство вины брали свое — так что с этого момента он поклялся себе, что больше никогда ни перед кем не заплачет.