Глава 20 (2/2)

– Помилуйте, я лишь товарищ прокурора, – улыбнулся Лисовский.

– Блажь, – бросил Власов. – Прокурор такое ничтожество, что вы больше заслуживаете этого поста.

– Не думаю, что мне это интересно, – спокойно ответил Лисовский. – На высших должностях всегда много бюрократии и рутины, а на вторых ролях можно найти и достойное дело, и настоящую власть.

Прежде чем Власов успел осознать смысл его слов, Лисовский почтительно открыл перед ним дверь:

– Прошу вас, Николай Сергеевич.

Власов посмотрел на него с подозрением и, не удостоив бывшую жену взглядом, чинно вышел в сопровождении охраны. Лида вздохнула с облегчением – она не боялась его, но слушать раздражающие перепады этого голоса после проведенного в тишине камеры дня было невыносимо. Да и странно было говорить с ним, полным кипучей злобы, зная, что скоро он превратится в холодный труп. Зная, что стрелять в него будет ее Варя…

– Такой внушительный человек, – сказал с улыбкой Лисовский, присаживаясь напротив. – Надеюсь, он не слишком сильно вас напугал?

После Власова, злого и нервного, остаться со спокойным Лисовским ей было даже приятно.

– Я привыкла, – улыбнулась Лида.

– Ах да, – будто опомнился Лисовский. – Я и забыл, что он был вашим мужем. Просто вы такие разные, даже удивительно…

– Ничего удивительного. Я не выбирала его.

Лисовский посмотрел на нее внимательно.

– Да, это грустно осознавать. Надеюсь, что хотя бы после ухода вы были счастливы, счастливы рядом с подходящими вам людьми…

Искреннее тепло прозвучало в его голосе, и Лида, уставшая от споров с Власовым, истерзанная тоской пустой камеры, невольно потянулась к нему.

– Это так, – легко улыбнулась она.

– Это чудесно, – мягко сказал Лисовский. – Но больно, должно быть, жертвовать этими людьми, даже для самого благого дела?

– Да… – невольно ответила Лида, но тут же схватила себя за горло: – Было бы больно, если бы я понимала, о чем идет речь…

– Лидия Ильинична, – терпеливо обратился к ней Лисовский. – Вы же знаете, что нам известно о вашем участии в покушении. Так к чему отпираться?Теперьосуществить ваш замысел вряд ли получится, но вы же можете помочь товарищам, облегчить их участь; помочь себе в конце концов избежать суровой кары и воссоединиться с семьей.

– Так вот вы к чему? – рассердилась Лида. – Хотите, чтобы я выдала друзей?

– Нет, вовсе нет, – возмутился Лисовский. – Я хочу, чтобы вы спасли их, пока они добровольно не пошли на гибель…

– Выдав их вам в руки!

– Иначе вы не сможете их остановить.

– А я и не хочу их останавливать, – твердо сказала Лида. – И с вами говорить больше не хочу.

Лисовский посмотрел на нее, щуря маленькие глазки.

– Чем вас так разозлил господин Власов, что вы так суровы со мной сегодня? – миролюбиво поинтересовался он.

– Ничем, – отрезала Лида. – Отведите меня обратно.

– Что же, вам и правда нужно немного перевести дух, – вновь улыбнулся Лисовский, галантно передавая ее в руки надзирателя. – Продолжим позже.

Пока ее вели в камеру, Лида ужасно злилась на собственную глупость. Ничему ее жизнь не учила, вот она и едва ли не повелась на уловки Лисовского, на его сладенький голосок и задушевные разговоры. Хотелось уже нарастить броню, перестать быть такой наивной, вестись на ласковые слова, но сердцу приказать было сложно – слишком уж она привыкла искать доброе в людях…

Когда Лиду, раздраженную и уставшую, завели в камеру, она с удивлением нашла на столике стопку книг. Обернулась спросить, от кого они, но надзиратель уже захлопнул дверь, и Лида, озадаченная, села смотреть сама, что такого ей принесли. Книги были самые разные – по истории, философии, естественным наукам, был даже том Жорж Санд. Лида, конечно, безумно обрадовалась, ведь теперь ей было чем заняться в одиночестве, но еще сильнее сердце ее подпрыгнуло, когда между страницами одной из книг она нашла вдруг тоненькую брошюрку…

“A Vindication of the Rights of Woman”, – прочитала она, а когда открыла ту самую страницу с подчеркнутыми строками, предательские слезы подступили к горлу. Что это было? Просьба о прощении? Раскаяние? Признание вины? А может и просто жест многолетней дружбы, которую, несмотря на предательство, Прохор все же помнил? Лида не хотела гадать – приятнее было думать, что он пожалел ее – хотя бы в эту минуту, когда козни полиции уже не могли их разделить…

– Вам известно, что сейчас с Андреем Ахметовым? – спросила Лида у Лисовского, когда тот вновь вызвал ее на допрос. – Он все еще в тюрьме?

– Нет, что вы, нет, – отмахнулся товарищ прокурора. – Мы же не изверги – мучить ребенка! Дело разрешили административным порядком, и с началом учебного года Андрея передали под надзор его начальства в гимназии.

Лиды выдохнула с облегчением – хотя бы один ее друг был в безопасности.

– Такой смышленый мальчик, – задумчиво продолжил Лисовский. – Жаль, что его впутали в эту историю…

Осуждение, закравшееся между его словами, не ускользнуло от Лиды.

– Ну конечно, теперь вы и кучеров хватаете, – сказала она. – Скоро и дворников сажать начнете…

Лисовский посмотрел на нее с хитрым прищуром. Лида и так уже догадалась, что поймать Варю у них не вышло, иначе бы следствие не тратило бы время на нее, но все-таки ей хотелось знать это наверняка.

– О, не волнуйтесь. С вашим, кажется, Николаем Кузьмичем, все в порядке.

Лида с удовлетворением заметила, что в голосе Лисовского проскочило раздражение, но радоваться не спешила. Новый допрос шел несколько часов, и все это время она сидела, ждала подвоха, ждала, что он упомянет как-то их квартиру или найденные там улики, но Лисовский вовсе не касался этой темы, будто они не раскрыли этой ночью квартиру двух государственных преступниц.

Разговор вновь крутился вокруг покушения, она отнекивалась, Лисовский продолжал провоцировать ее, давя на товарищеские, материнские чувства, но Лида, наученная опытом, не поддавалась на его лисьи уловки. Под вечер товарищ прокурора начал откровенно раздражаться, но Лиде казалось, что дело было даже не в ней – просто выглядел он как человек, который ужасно куда-то торопился, никак не мог усидеть на месте, подгонял топтавшийся на месте разговор.

Когда небо за маленьким окошком совсем потемнело, Лисовский наконец попросил надзирателей увести Лиду обратно в камеру. В этот раз он сухо попрощался, даже не проводил ее взглядом, и Лида, обернувшись напоследок, увидела, что лицо его было совсем мрачным.

И она, казалось, поняла его перемену, ведь до покушения остался ровно один день.

В камере было совсем темно. Свеча, которую она попросила зажечь, не спасала, лишь горела в темноте маленькой звездочкой. Лида попробовала начать читать, но при таком тусклом свете буквы все сливались в неясную кашу, и скоро она бросила это занятие. Решила подождать до утра и пока лечь спать, но сон вновь не шел – Лида привыкла бегать, работать до поздней ночи, и после дня, проведенного в праздности, ее онемевшее тело не понимало, почему оно должно хотеть отдыха, а голова только быстрее накручивала на веретено нити мыслей.

“Один день”, – думала Лида. Здесь, в темной камере, закрытой от остального мира, ей казалось невозможным, что где-то за стенами тюрьмы ее товарищи должны были скоро осуществить покушение. Да и сама она не чувствовала себя собой: казалось, что какая-то другая она, настоящая она, сейчас была с ними, с Варей, на своем посту, а здесь, в камере, заперт был призрак, что за два дня прозябания в одиночестве едва не разучился мыслить и бороться…

Ночь ушла, Лида вновь заснула под утро и проснулась, когда ей принесли завтрак. Покушение должно было свершиться завтра, и она решила твердо, что, как бы сегодня ее не пытал Лисовский, она продержится.

Чтобы привести мысли в порядок, решила почитать. Книги, тем более полученные от старого товарища, немного подбодрили ее – теперь хотя бы не нужно было мучиться наедине со своими тревогами. Читать, конечно, было сложно: в камере даже днем царил полумрак, и разбирать слова возможно было только на небольшом освещенном квадрате у окна, но она сохраняла боевой настрой и вскоре привыкла. Когда Лида дочитывала второй параграф книги по биологии, ее вновь вызвали на допрос.

Лисовский сегодня был на взводе, пусть и пытался это скрыть. Он все также мило улыбался, но глаза его горели мрачной решимостью. Гораздо чаще, чем раньше, он, будто в шутку, беззлобно, ругался на Лиду, на ее молчание, все чаще вставал, прохаживался по комнате, нависал над ней. Разговор заводил путанно, с разных сторон, метаясь с мысли на мысль, словно игрок в шахматы, который хватался за разные фигуры, не решаясь сделать ход. Мучение это продлилось несколько часов, пока Лисовский наконец не посмотрел обреченно на Лиду, что уже откровенно клевала носом, не пробурчал что-то и не покинул, что было непривычно, первым допросную.

Лиду вновь отвели в камеру, где она принялась за чтение. Беря порой перерыв, она с удовлетворением задумывалась о том, что Лисовский явно паниковал и это было хорошо, очень хорошо. Если даже после того, как следствие раскрыло каким-то образом их план, власти все равно боялись, то у товарищей ее была еще возможность довести дело до конца.

Ближе к вечеру ее вызвали снова. Когда Лида зашла в допросную, она с удивлением увидела вокруг стола не два стула, а три – на новом, что стоял между двумя, обращенными друг к другу, сидел Лисовский. Стоявшая на столе лампа подсвечивала снизу его лицо, и из-за толстых выразительных теней обычная его улыбка казалась жуткой маской мрачного торжества.

– Прошу вас, Лидия Ильинична, – еле скрывая нетерпение, сказал Лисовский. Лиде от его тона стало страшно – слишком уж он был довольным. – Если вы не против, мы проведем небольшую очную ставку.

Сердце ее упало пятки. Тело онемело от страха, и она чуть ли не упала на стул, сжимая пальцами все еще болевшей руки столешницу. Очная ставка? С кем? Неужели им все-таки удалось ночью схватить Варю?..

Ожидание показалось Лиде бесконечным, невыносимым. Лисовский же все это время улыбался, но, как она заметила, все же криво. Волновался он едва ли не больше нее.

Когда в коридоре раздались шаги, Лида невольно подалась вперед, из последних сил прижимая себя к месту. Когда дверь открылась, она увидела родное лицо, усыпанное веснушками, и чуть не упала в обморок – одновременно от радости и от облегчения.

– Коля! – взволнованно выдохнула она. – Коленька…

Он изменился – похудел, лицо его, что когда-то было круглым, осунулось, под глазами залегли круги, веснушки потухли, превратились в пятна. Но когда он увидел ее, лицо его загорелось все той же радостной улыбкой. Грохнувшись на стул напротив, Коля порывисто сжал ее руки, и Лида, несмотря на боль, улыбнулась ему в ответ.

– Вера! – выдохнул он. – Как же я рад тебя видеть!

– В тюрьме? – усмехнулась Лида. Коля, все еще выглядевший до глупого счастливым, казалось, вовсе не понял ее иронии.

– Живой и невредимой, – сказал он, сжимая ее руки. Коля будто был в каком-то трансе и едва понимал, что происходило вокруг, лишь завороженно смотрел на нее. Лида же бросила беглый взгляд на Лисовского. Тот все еще сидел, улыбался и даже не думал их прервать или хотя бы заставить разомкнуть руки. Вот так можно было передать записку или что-нибудь еще, поэтому подобные прикосновения явно были запрещены, и если Лисовский так безразлично к этому относился, то он явно был уверен в том, что контролирует происходящее. Лиду это смутило очень сильно, и она сама отняла руки.

– Зачем мы вам нужны? – нехотя спросила она. Было бы так чудесно поговорить с Колей, тем более, что Лисовский никак этому не мешал, но она не могла позволить себе запросто болтать, сидя в капкане. Коля же, казалось, совсем не понял ее, и удивился искренне тому, что она отстранилась.

– О, не волнуйтесь, – миролюбиво ответил Лисовский. – Можете пока поговорить, обсудить наболевшее…

– Ничего мы обсуждать не будем, – сердито возразила Лида. – Думаете, мы настолько глупы?..

– Чего ты, Вер? – вдруг перебил ее Коля. – Матвей Сергеевич не желает нам зла.

Лида удивленно посмотрела на товарища. Лицо его как всегда было открытым и искренним – не похоже было, что он пытался вовлечь ее в какую-то хитрую игру.

– Он следователь, – осторожно возразила Лида, косясь на Лисовского, что все так же улыбался. – Мы враги, ведь это его работа – помешать нам…

– Это верно, – нетерпеливо сказал Коля. – Но он же во благо хочет помешать!

Лида невольно вжалась в спинку стула. Ужасная мысль, невозможная, упорно стучалась к ней в голову, но она не желала открываться ей.

– И что же это за благо? – с замиранием сердца спросила она.

– Матвей Сергеевич – товарищ прокурора, – нетерпеливо стал пояснять Коля. – Он пообещал, что сам накажет виновных, что добьется начала следствия по Надиному делу – неужели он тебе не говорил?

Лида молчала – язык прилип к небу, и она могла лишь беспомощно смотреть на раскрасневшееся Колино лицо – такое возбужденно-радостное, такое наивное…

– И что взамен? – спросила она.

– Взамен? – удивился Коля. – Ничего. Это же работа следствия – находить виновных!

– Так значит, господин Лисовский не просил тебя выдавать товарищей, наши планы?

– Это другое, – возразил Коля. Тон у него был снисходительный, как у нетерпеливого ребенка, что объяснял глупому взрослому казавшиеся ему очевидными вещи. – Да, он просил меня кое-что рассказать, но это для блага товарищей – зачем им жертвовать собой, если все может решить суд?

Лида молчала, порывисто дыша – смотрела на Лисовского, что улыбался ей неестественной, жуткой улыбкой, словно маска древнего театра. Коля же вся больше рвался с места, все больше хотел убедить ее в своей правоте.

– Мне пришлось рассказать, понимаешь? – наклонившись вперед, говорил он. – Господин Лисовский поначалу не верил, что мы хорошие люди, что мы хотим справедливости. Он думал, что мы какие-то злодеи! Но я его убедил – рассказал обо всех нас, рассказал о наших идеях, о Наде, и Матвей Сергеевич мне поверил! Он захотел с нами поговорить, пожелал восстановить справедливость миром и даже узнать больше о нашем учении, ведь оно и ему кажется справедливым! Но я не мог с вами связаться. Пришлось рассказать, где вас можно найти, и вот хотя бы ты теперь в безопасности… Ты же наверняка знаешь, где остальные, так расскажи, и нам не придется никем жертвовать – все закончится миром, без крови, виновных накажут, и все мы заживем как прежде…

– И ты в это веришь? – слыша себя будто со стороны, спросила Лида. Коля опешил.

– Конечно, верю, – заикаясь ответил он. Хотел сказать что-то еще, но замолчал, лишь смотрел на нее обиженно, будто ждал, что она станет ликовать. Но она не стала. Отвернувшись от него, еле выдерживая груз обиды, уничижительной жалости и отвращения, она взглянула на Лисовского. Улыбка, спрятанная за толстой тенью, за темнотой прорези в жуткой маске, взглянула на нее в ответ.

– Вы обманули его, – возмущенно сказала Лида, и тут же поняла, как глупо это прозвучало.

– Это неправда! – возмутился где-то рядом Коля. – Матвей Сергеевич был добр ко мне – единственный в этом поганом месте! Он не может быть обманщиком… Правда ведь?

Лисовский пожал плечами. Коля посмотрел на него и весь сжался.

– Вы обещали, что мои показания помогут товарищам…

– Товарищам помогут, это да… – загадочно сказал Лисовский. – Моим товарищам помогут, а вот вашим – это вопрос. Разве что помогут отмучиться побыстрее.

Коля совсем перестал дышать. Глаза его забегали, искорки в них задрожали, и Лиде на секунду даже стало жаль его, но затем она вспомнила, что по его вине, по его глупости, их дело могло обернуться провалом, что его предательство могло обесценить все усилия ее и товарищей, все нравственные терзания, все жертвы, могло, в конце концов, привести к гибели близких ей людей. И тогда, когда она осознала всю черноту его поступка, жалость уступила место горькой ярости, и стоило Коле посмотреть на нее блестящими глазами, ища поддержки, она зажмурилась и с отвращением отвернулась от него.

– Итак, Лидия Ильинична, – Лисовский обратился к ней одной, Колю он, казалось, совсем перестал замечать. – Не хотел я до такого доводить. Думал, что с вами, с взрослой женщиной, с матерью, я уж смогу договориться, но вы, к сожалению, оказались по-детски упрямы…

В голосе товарища прокурора слышалась явная угроза, и Лида приготовилась к бою.

– … Положение наше таково: этот молодой человек любезно рассказал нам все, что знал. Можете сами оценить, каковы теперь ваши шансы, а заодно прикинуть, можете ли вы полагаться на своих товарищей так смело, как вы это делали доселе. Ваше дело скорее всего провалится, и я предлагаю вам спасти себя, облегчить участь друзей, избежать жертв. Чудес вроде оправдательных приговоров не будет, но в вашем незавидном положении, и срочная каторга будет благом, так что решайтесь, Лидия Ильинична, решайтесь.

Едва сдерживая мандраж, Лисовский протянул ей бумагу и перо.

– Я вас не тороплю, – успокаиваясь, сказал он. – Пишите.

Лида чувствовала, что в груди ее разверзлась пропасть. Коля, ее Коля, в которого она всегда так верила, предал их. Если предал он, то кто еще мог? Любой. Что тогда будет с делом? Есть ли теперь смысл бороться, если замысел в любую секунду могло перечеркнуть еще чье-нибудь предательство? Не лучше ли было спасти тех, кто еще держался стойко, еще не запятнал себя?..

Трясущейся рукой Лида притянула к себе листы и взяла перо. Склонившись над бумагой, выглянула на Лисовского: глаза его возбужденно блестели. Написав прерывисто несколько слов, Лида отбросила перо и протянула листок товарищу прокурора. Тот посмотрел на нее подозрительно, прочитал и скривился.

– Не пристало женщине вашего круга так выражаться, – выдавив из себя улыбку, произнес он. – Может быть, подумаете еще?

– Спасибо, я уже подумала, – твердо сказала Лида. – Даже если мои товарищи меня предадут, я их не предам. Я себяне предам.

Лисовский разочарованно цокнул, а Коля задышал порывисто и затараторил:

– Вера, я не предавал тебя, я никого не предавал. Я хотел, как лучше, думал, что так смогу вас спасти…

– Уведите, пожалуйста, молодого человека, – раздраженно приказал Лисовский надзирателям за дверью.

– Чего? – опешил Коля. – Я для вас что, расходный материал?! Попользовались и выкинули?!

Надзиратели схватили его под руки, но Коля уперся, схватился за стол так, что отдирать его пришлось силой.

– Вера! – закричал он. – Прости меня! Я не хотел, я не знал!..

Лиде стало жаль его. Она хотела сказать в ответ что-то ободряющее, но слова застряли в горле, которое плотиной перекрыла досада. Коля хватался за нее взглядом, сопротивлялся отчаянно, брыкался, кричал, но двое сильных мужчин, все же смогли вытащить его из допросной. Последний его взгляд, полный отчаяния, ненависти к себе, отпечатался на сердце Лиды горячим клеймом.

– Не передумали?

– Нет.

Лисовский раздраженно потер лоб. Видно было, что он устал.

– Крепкий вы, однако, орешек, – пробурчал он себе под нос, и потом крикнул в коридор: – Любезные, позовите, пожалуйста, господина Белова, если он еще у себя.

Через пару минут начальник тюрьмы вошел в камеру.

– Нужна помощь, Матвей Сергеич? – поинтересовался он. – Неужели вы ее не разговорили?

– А вот, молчит, – недовольно проговорил Лисовский. – Как бы завтра ее молчание не вылилось в трагедию…

Белов побледнел и покосился на Лиду, как на чудовище.

– Вы думаете, мне лучше остаться дома? – осторожно спросил он у Лисовского.

– Я бы на вашем месте поберегся, конечно. Но вот как к этому отнесется Его Превосходительство… Он настроен решительно, ведь для него парад – час славы.

Белов даже затрясся от волнения.

– Тогда, конечно, придется идти, – озабоченно усмехнулся он. – А нельзя все-таки разговорить эту мадам? – сказал он так, будто Лида не сидела в шаге от него.

– Методы убеждения мы испробовали, – улыбнулся Лисовский, раскинув руки. – Но если у вас найдется свободный карцер…

Лида похолодела, а Белов понимающе улыбнулся.

– Свободных вроде нет, но мы кого-нибудь выкинем, – удовлетворенно сказал он. – Дайте мне пару минут.

– Вы не можете, – испуганно сказала Лида. – Я ничего не делала! Я даже не заключенная, я под следствием!

– Вы сопротивляетесь следствию, – возразил Лисовский и добавил, игриво указав на бумаги: – Хотя, разумеется, можете и передумать…

– Не передумаю, – прошипела Лида, стараясь не заплакать от страха.

– Посмотрим, – пожал плечами товарищ прокурора.

Путь до карцера прошла на ватных от испуга ногах. Голова была пуста – мыслей было так много, что они забились, словно в бутылочном горле, и ни одна не могла найти выхода, отчего бессознательное беспокойство резало Лиду по живому. Что такое карцер, она представляла слабо, разве что по рассказам, но само это слово казалось таким цепким, что она понимала – место это не отпустит ее так просто…

Когда черная щель, низкая, узкая и плоская, как надгробье, возникла перед ней, белые стены поплыли перед глазами, ноги подкосились и она на мгновение лишилась чувств. Кто-то подхватил ее, грубо поставил на ноги, и сзади послышались голоса:

– Вот и кончилась храбрость-то!

– Смотри, Зуев, чтоб твоя дама перед тобой так не хлопнулась!

Взрыв хохота раздался сзади и, как пощечина, привел Лиду в чувство. Хотя изнутри она вся сжалась от стыда и отвращения, внешне она спокойно наклонилась и залезла в черную бездну карцера, не дожидаясь, пока ее толкнут туда силой.

– Это беззаконие, – твердо сказала она, взглянув снизу вверх в глаза усатому надзирателю.

– Это воля начальства, – беззлобно пожал плечами тот и запер дверь.

Темнота была кромешная. Прижавшись спиной к ледяной двери, Лида попыталась всмотреться в нее, но ничего не вышло – здесь не было ни единого луча света, ничего, за что мог бы зацепиться глаз. Успокаивая сердце, колотившееся все быстрее, стала ощупывать стены: между ними, холодными, кирпичными и давящими, едва помещалась вытянутая рука, а потолок был настолько низкий, что она не могла встать во весь рост. От полусогнутого положения быстро начала кружиться голова, и Лида вынуждена была сесть на наваленную рядом кучу сена. Пол был мокрым, и носки ее туфель быстро пропитались водой, сено тоже было сухим только сверху, а внизу отсырело, стало холодным, скользким, как клубок змей, и пахло отвратительно, гнилью, смешиваясь с запахами нечистот, что впитались уже в стены этой могилы.

“Один день, нужно продержаться один день…” – твердила себе Лида, сжимая кулаки, сдавливая в них паническую дрожь. – “Покушение свершится, и меня отпустят…”

Лида поняла, что сойдет с ума, если не попытается заснуть. Ложиться на пол, на сено было страшно, мерзко, поэтому она вжалась в угол, свернулась клубком, как это любила делать Варя, и спрятала нос в колени. Стало спокойнее, но сон не шел. Зато мысли обострялись, лезли из темноты, мучили.

Она не могла поверить, что Варя была права, не могла поверить, что Коля их предал. Не могла даже злиться – то же был не умысел, не злодеяние, а слабость, глупость, необдуманный поступок ребенка, у которого все было просто, который верил в легкий исход, в счастливый конец, который готов был жертвовать, но в душе просто хотел стать героем. Так вот, значит, куда вела дорога компромиссов – не оказалась бы Лида на месте Коли, если бы ее тоже схватили в феврале или марте? Если бы ее схватили до того, как рядом появилась женщина, на которую можно было равняться…

Растворяясь, теряясь в темноте, Лида живо представила мило-сосредоточенное лицо Вари, задумалась, что та могла бы делать в эту минуту. Может быть, в сотый раз проверяла патроны в барабане револьвера, может быть, рассматривала план парада, зубрила карту, а может быть, пыталась узнать что-то о ней, о Лиде… Как бы ей хотелось передать ей весточку – не чтобы напугать, нет, а наоборот, чтобы подбодрить, успокоить. Лида чувствовала, чтобы была нужна ей, ведь Варя точно была на взводе – все-таки завтра предстояло решиться судьбе их дела, которому обе они отдали слишком много…

Лида скоро потеряла счет времени – за ней не приходили, не давали ни есть, ни пить. Сидеть ей оставалось меньше дня, но какая была разница, если светлый час этот потерялся во тьме и утонул в нечистотах. Скоро стала одолевать жажда, потом голод. Тело затекло, от вони мутило, влага пропитывала одежду, и Лида чувствовала, как превращается в кикимору – скользкое, грязное, сумасшедшее существо. Она то засыпала, то просыпалась, а потом и вовсе перестала различать сон и явь – грань между ними размылась, ведь везде была темнота, и в этот бесконечный бред Лиду затягивало, как в болото… Случайные образы опутывали ее тиной: здесь была и Надя с детским, Вариным лицом, и Саша, держащий за руку мертвенно-холодного отца, и ее товарищи, которых грубые надзиратели топили в пролитой ими крови… От таких картин, от бестелесного страха, что они внушали, Лида просыпалась, но просыпаться было некуда, и она снова начинала бредить, как бы не пыталась успокоить себя, как бы не пыталась ухватиться за какую-нибудь осязаемую мысль, как бы не пыталась встать на твердую тропу, что не проваливалась с обеих концов в пропасть бреда, у нее не получалось… Порой темнота казалось такой невыносимой, что Лида ощущала, будто ее уже нет, что она умерла, но потом тело ее вновь начинало ныть от голода, холода и неподвижности, и она понимала, что пытка ее продолжается, что так просто покончить с ней у нее не выйдет. И во всем этом мраке, во всей этой вони и грязи, было лишь два светлых пятна – долг и любовь, ведь каждый раз, когда среди тысяч пугающих картин, она видела милый образ, строгий, но ласковый взгляд любимых глаз, серо-голубых, как свежее туманное утро на воле, ей становилось легче, спокойнее, и среди спертого воздуха это было живительным глотком жизни…

Время тянулось жутко медленно, и Лиде, совершенно потерянной, уже казалось, что ее не выпустят никогда, что она срастется с этим сеном, растворится в вонючей воде и ослепнет, как крот, когда, грохотом пушечного выстрела посреди тишины, раздался противный лязг. Кто-то открывал дверь.

“Кончено”, – обессиленно подумала Лида, сжимая озябшие руки и запрещая себе гадать, кому удалось победить.