Глава 21. Эксперименты (2/2)

”Да.”

”Ты..” - сглатывая и твердея там, в штанах, окончательно. - ”Ты знаешь, что делать?”

”Да.”

Дверной замок мерно и тщательно щелкает за ними дважды как отчетливая фиксация отчаянной просьбы.

Чёрные ленты врываются в реальность из гудящей головы, не медля ни секунды, выбивают воздух из грудной клетки, резко дёргая на себя - ключ звякает о пол.

Веном рывком бросает парня на кровать, на живот, сдавливает горло прочным щупом, пригвождает к месту. Острыми когтями режет на спине футболку в лоскуты, задевая кожу, слушая первые короткие всхлипы сквозь сжатые губы, сдергивает остатки ткани, выкручивает руки назад, не церемонясь, запястьями друг к другу, плотно оплетая чёрными нитями.

Всё ещё сильно сомневаясь в том, что он делает, с точки зрения банальной логики. К людям, конечно, логика применима так себе, это он знает уже давно, но всё же.

Впрочем, то, как Эдди поверхностно и горячо дышит, жмурясь, сглатывая и облизывая пересыхающие губы, бешеный ритм их пульса и категорически твёрдый член, который когтистая лапа сжимает через одежду до боли - все это однозначно говорит о правильности и.. необходимости.

Его хосту так нужно. Им так нужно. Это чувствуется безмолвной просьбой через острое, сильное возбуждение, которое не снимешь обычными ласками, через смутные жёсткие образы в плывущем сознании.

Клинтарец вздёргивает одним движением сильной лапы бёдра парня вверх, ставит на колени, тут же дёргает их в стороны, захлестнув петлями, разводит шире, рывками, до невозможности широко, до боли в натянутых мышцах. Прогибает в пояснице, надавливая сильной лапой, не разжимая хватку на шее.

Стягивает локти за спиной, разгибает вечно сутулую спину, крепко прижимает щекой к простыне.

Стаскивает насколько может джинсы и бельё, быстро справившись с застёжкой, оголяя бледную кожу с дыбом торчащими светлыми волосками. Эдди нравится, когда симбиот тихонько щекочется тонкими нитями среди этих вздыбленных волосков на загривке или на бедрах, но сейчас эта нежная шалость не про них.

Застывает на пару секунд, впитывая бешеную смесь эмоций: чистый и яркий страх, отчаянное желание, доверие.

Брок дышит еле-еле - тяжело с выпяченными ребрами и пережатым горлом, его тело вот вообще не про хорошую осанку, а тут его разогнули <s>разложили</s> куда жёстче и нещаднее, чем тренер на разминке. Тихо и сдавленно стонет от нетерпения, сглатывая, чуть подаваясь бёдрами назад, и тут же вскрикивает гортанно, получая хлёсткий удар чёрной ладонью по ягодице, остающийся пунцовым следом.

”Не дёргайся,” - рычит Веном, принимая свою роль в происходящем, склоняясь хищным оскалом к закусившему губу парню. Царапает клыками край уха. - ”Стой смирно, Эдди. Иначе всё прекратится.”

Тот только кивает еле заметно, прикрыв глаза, смаргивая выступившие от резкой вспышки боли слёзы, весь дрожа в предвкушении, подтверждая молчанием, что условия понял и принял, дышит хрипло и часто.

Симбиот ведёт чёрными когтями от шеи по напряжённой спине медленно, вдавливаясь в тонкую кожу до красных полос, перекрещивая новые метки с теми, что остались на спине вечной памятью футболке, ощущая дрожь распластанного под ним тела. Впивается ещё глубже, оставляя на царапинах вспухающие красные капли, чувствуя, как бьют по их нервам незнакомые ощущения, распаляя всё сильнее, выгорая в страстное желание большего.

Повторяет то же медленное скольжение, до крови, обеими лапами по бёдрам, залезая плавкими ладонями под ткань джинсов, которым некуда деться с распятого под ним тела. Эдди всхлипывает, прижатый щекой к кровати, и Веном чётко чувствует, что это просьба не остановиться, но продолжать: хватку ещё сильнее, когти ещё острее, всего слишком мало...

Прохладные щупы ползут из-под ткани по бёдрам вверх, стискивая в грубых объятиях, растекаются по паху, перекатывают - бережно - яйца. Стягиваются прочной перевязью у основания члена, жестко растирают смазку по яркой головке, вырывая болезненный невнятный возглас - то ли ”да”, то ли ”нет”, то ли Брок сам еще не решил. Оставляя ствол накрепко перетянутым, расползаются по спине, касаясь кончиками припухших царапин, раздражая заново; по ягодицам, раздвигая, врезаясь в кожу больно, дразняще поглаживают язычками сжатые мышцы.

”Не.. надо,” - подаёт снизу хриплый голос Брок, срываясь в рваные вздохи на каждом слове и замирая в остром ожидании. - ”Сейчас без.. нежностей.. Сделай это.”

Клинтарец, слушаясь желаний своего хоста, просто мажет мокрым языком по ложбинке, притирается к пульсирующему входу толстым щупом, давая Броку почувствовать это обещание, в следующую секунду втискиваясь в дрожащее тело безжалостно и напористо - так, как хотел, - впрочем, тщательно отслеживая свои действия: не сделать слишком, не навредить.

Эдди вскрикивает, вздрагивает, всё же дергается в своей живой перевязи, сжимаясь, сжимая пальцы и напрягая бедра, стонет глухо, чувствуя, наконец, так сильно желанную, ч-чёрт, тянущую боль, стискивает зубы, помня об условии стоять смирно, хотя больше всего сейчас хочется то ли двинуться прочь, попросить передышки, дать привыкнуть, то ли усугубить и ещё резче податься навстречу обжигающему проникновению - что угодно, только не застыть вот так, напряжённым, покорным, концентрируясь лишь на том, что ему позволяют почувствовать, и от этого ощущая всё в пять раз острее и чётче, и.. как же ему нужно именно это, чёрт…

Симбиот становится больше и толще внутри его тела с каждым дюймом, вдавленным вглубь, обрастает выпуклостями и ребрами, вырывает у своего человека отчаянные стоны, толчок за толчком, пока не цепляет краем подвижной плоти горящую точку, примешивая к и так пьянящему сквозь призму их общих чувств коктейлю возбуждения и боли ещё и острое, яркое удовольствие, заставляя парня забыть про все уговоры и выгнуться в жёсткой хватке до хруста в суставах. Кажется, его хост растянул-таки себе пару мышц, теряя какой бы то ни было контроль. Это ничего, он потом поправит.

Клинтарец тихо рычит, выходя на пробу из дрожащего тела медленно и полностью, рождая еще одну мучительно-сладкую волну и череду ругательств-стонов сквозь сжатые зубы. Скалится успешности этой идеи, начинает двигаться в их теле именно так - до одурения резко вглубь, растягивая каждый раз заново сжавшийся вход, и не спеша, до конца наружу, давая прочувствовать всю толщину и рельеф податливым колечком мышц, задевая отзывчивый бугорок внутри раз за разом и ощущая горячую пульсацию вокруг собственной плоти.

Слишком хорошо для них обоих, совсем по-другому, незнакомо, рисково, порочно, без капли нежности, переполнено любовью - и от этого невыносимо, невозможно приятно.

Эдди плавится в собственных ощущениях, в отражении удовольствия симбиота, тело горит, всё затекло, болят в кои-то веки развернутые плечи, горят от недостатка кислорода легкие - он не уверен, что черные щупальца не сжимают их изнутри, под ребрами, для пущего эффекта. Сознание плывёт и так, но ещё больше на этих вот волнах: раз! - короткий всхлип и он внутри. Два-три-четыре-десять - долгий стон, и бесконтрольная дрожь, и он снаружи, врывается в его тело снова. И снова, снова, снова, и даже не вздохнуть.

Донельзя неестественная поза в разы - в десятки раз - обостряет чувства. Болезненно налитой член вздрагивает и течет каплями смазки с каждым пронзающим иглами боли и наслаждения толчком в цепкой хватке чёрного кольца, и он хотел бы больше, он уже не выдерживает, до слез и вскриков, но он не знает, как попросить о большем, о свободе, о касаниях: слов не осталось, а мысли Веном будто бы игнорирует, успешно подводя его к грани и без этих.. излишеств.

Он всхлипывает от невозможности что-либо поменять в своём положении, оставляя простыню под собой мокрой ещё и от слёз, одновременно ощущая острое, жгучее удовольствие от этой беспомощности. Делает то, что дозволено - сосредотачивается на горячих вспышках внутри своего тела, на остреньких ”зубках”-колючках тонких нитей, обвивающих соски, чувствует, как медленно накатывают приливом отключающие последние проблески сознания волны.

Веном, не мучая больше хрипло стонущего в хватке чёрной сети парня, напряжённого, дрожащего, переполненного, разжимает чёрное кольцо, проходя одним единственным мягким движением снизу, скользнув по головке. Вбивается резко и сильно в последний раз в горящую точку внутри, становясь разом ещё больше, вновь растягивая привыкшие мышцы, и с утробным рыком впивается острыми клыками в плечо задохнувшегося Брока.

Оглушительный, не похожий ни на что ранее взрыв удовольствия, сплавляет воедино их нервы, сознания и тела, бьет напрямую куда-то в расплавленный мозг, заставляя кричать - беззвучно, а не срывая связки в окружении тонких стен, спасибо предусмотрительному симбиоту - вцепляться, царапать уже свободными пальцами чёрную плоть, ласкаться тёплой шкурой к коже, ловя каждое содрогание, выстанывать-рычать хрипло любимое имя.

Ноги отказываются держать, они падают вместе на мокрую местами простынь, парень дышит тяжело, наконец-то полной грудью, сворачиваясь на боку в клубок, возвращая на место измученные позвонки и ребра, успокаиваясь, пока клинтарец стаскивает с него окончательно и отбрасывает прочь ненужную одежду, перетекает по их телу ласковыми чёрными язычками. Проводит ладонями по себе, по ним, по пятнам теплой шкуры, по вздутым краснеющим меткам, по располосованным бёдрам, касается себя между ног с тихим стоном - немного ласки там после всего.. этого точно не повредит. Гладит пальцами еще не до конца опавший член, коротко сжимает в ладони, утыкаясь виском в подушку, фыркая мягким ниточкам черноты, осторожно подключающимся к процессу.

И тем страннее становятся для обоих следующие секунды, когда изнутри, из глубины, где, казалось бы, осталось место лишь усталости и нежной заботе, безудержно поднимается что-то...

Эдди неожиданно для самого себя бьёт крупная дрожь, совсем непохожая на сладкие судороги. Голова кружится, синяки и царапины резко чувствуются на теле, прокушенное плечо понарастающе ноет. Нежности больше не хочется, как и касаний - всё больно, и жжётся, и отчего-то обидно, и выглядит он, наверное...

Почему вдруг так плохо?

Накатывает внезапный стыд, отчаяние, вина - всё то, от чего так старался убежать, только теперь это ещё и из-за них, из-за него! Такое уже было, он отлично помнит и опознаёт это чувство и его истоки. Именно так было все те полгода, пока он ненавидел себя за ”ненормальные” желания. Но он ведь справился тогда, и так никогда не было для них двоих. И он был уверен, что уж со своей буквальной половиной можно влёгкую всем своим фантазиям дать зелёный свет. Но.. выходит, не так уж ему это далось ”естественно и легко”, даже с партнёром - любимым, - что видит тебя насквозь. Так, может, и не нужно было? Может, просто, таким вот и не делятся вовсе… Неважно, с кем. Это ведь не просто.. особенный секс, это совсем не про горячий шоколад, чёрт, как он там думал? Что там было грязно? Хах, вот это грязно. Действительно извращённо, безумно, совсем про другое. Ну кому может нравится кровь и боль, чтобы вот так, откуда тут взяться бы месту для удовольствия и любви?.. А он выставил всё это, ненормальное, стыдное, напоказ, и теперь снова - здравствуй, неловкость, и беспомощная горечь сожаления, и..

И что теперь, снова бояться себя самого, скрывать? И.. как?.. Хотя, хах, что тут уже скроешь - этот и так всё видел и.. не только видел. Чёрт. Прекрасно. И как вообще о таком можно было просить?.. Как он теперь выглядит в опаловых глазах - вот.. такой? Как вообще с ним - таким - можно быть?..

”Практика оказалась далековата от теории, неужели,” - саркастично всплывает в сознании внутренний голос. - ”Ничего не можешь, даже разобраться в себе. Всегда будешь слабым и отвратительным, ты, больной. Ты никому такой не нужен, любой отвернется от тебя.”

Ему вдруг впервые за все их горячие дни и ночи до дрожи хочется скрыться, остаться одному, спрятаться ото всех и всего и никогда больше не попадаться под взгляд внимательных раскосых глаз - чтобы не видеть, как изменится опаловый взгляд, когда его второй осознает, какой он… жалкий. Никто бы не заметил, хах, как меняется выражение этих двух переливчатых капель на черной башке, а он - он заметит. И тогда у него уже ничего не останется. Ничего и никого.

Желание настолько сильное и болезненное, что чувствуя осторожное прикосновение к плечу почувствовавшего что-то неладное симбиота, он дёргается, рычит: ”Уйди! Не трогай меня!”

Порывисто закутывается в одеяло, как в защитный кокон, зажмуривается до боли в веках и срывается в глухие слёзы, закусывая дрожащие пальцы, чтобы только не услышали, не заметили.

Сказать, что Веном пугается такой реакции - не сказать ничего. Эдди снова плачет, но на сей раз - это из-за них, из-за него, но.. Он ведь чувствовал, знал желания своего хоста, им было так хорошо, и столько острых новых граней для наслаждения друг другом… К тому же, так было хорошо и нужно, потому что только это могло помочь справиться сложной голове его человека с давящим раздражением и всем жутким водоворотом эмоций этого дня. Это осознание горело всё ярче для них обоих с каждой новой царапиной на бледной коже, с каждой новой вспышкой одуряюще-желанной боли, дарящей взвинченным мозгам блаженное бездумие, когда не нужно ни о чем переживать, ни с чем справляться, ничего решать, оправдывать чьи-то ожидания, вести себя ”подобающе”, переживать последствия и разочарование - можно только получать то, что так необходимо, то, что с лихвой дают острые когти и клыки, и крепкие бережно-безжалостные щупы. Доверить себя целиком всей властной силе, что восхищает и пугает до бешеного пульса.

Его Эдди доверился ему без колебаний, его отчаянная безмолвная просьба была такой громкой, и так приятно оказалось ответить на неё со всей старательностью, воплощая все острые, яркие детальки особенной потребности драгоценного хоста. И только что Эдди прижимался к нему с таким удовольствием и благодарностью... Откуда взялись боль и злость?

Он бегло проверяет состояние тела, осторожно смотрит в образы, клубящиеся в этой сложной голове и мысленно вздыхает. Кажется, теперь ему более-менее ясно - незнакомый опыт повлёк за собой и незнакомые последствия. Но одного осознания мало - с последствиями надо что-то делать.

Симбиот растекается мягкой чернотой по вздрагивающей спине, прижимается, ласкается, будто насильно вливает под кожу убойную дозу тепла и нежности, игнорируя слабые попытки парня сильнее зажаться в защитной позе. Высовывается зубастой мордой над плечом, слизывая влажные солёные дорожки на щеках, обнимает сильными лапами, разжимая тонкие пальцы, переплетая со своими. Тихо мурлыкает в воспалённом сознании: ”Я рядом, Эдди. Никуда не уйду. Всегда твой. Всё в порядке. Не думай. Слушай нашу связь. Слушай меня. Люблю. Люблю так сильно…”

Чувствует, как медленно, понемногу расслабляется в нежных объятиях напряжённое тело.

Спустя пару минут парень порывисто разворачивается к клинтарцу, успевшему воплотиться в полной форме, обнимает поперек широкой талии, всхлипывает уже иначе, без этого жуткого холода, тянется ближе, вжимается мокрым от слёз лицом куда-то в чёрную грудь, тихо стонет: ”Да что со мной не так..”

”Гормональный дисбаланс, падение сахара в крови, дегидратация,” - отчеканивает симбиот. - ”И твои мысли, для которых нет никаких оснований.”

”И.. Чего? В смысле?” - Брок недоуменно хлопает глазами, споткнувшись о такой ответ. Хмурится, приподнимаясь на локте, подняв взгляд на клыкастую морду, вытирая глаза ладонью, все ещё неприятно вздрагивая.

”И ничего,” - Веном выглядит и звучит совершенно спокойно, потихоньку передавая спокойствие и парню - как-то глупо дергаться и жалеть себя непонятно с чего, когда вообще-то, вроде бы, всё у них.. в норме.

”Иначе говоря, нашему телу было так хорошо, что теперь плохо. Я это вижу. Это мы быстро поправим: вода и шоколадки, Эдди. А вот с этим..” - клинтарец тычет когтистым пальцем в мокрый лоб. - ”Зачем думаешь так.. больно?”

”Всё это.. неправильно, наверное,” - Брок кривится от необходимости высказывать вслух, но так.. нужно. Говорить, а не прятаться. Это всегда им помогало, в общем-то, и он не станет трусить сейчас. Шмыгает носом, смотрит куда-то на собственные руки, зачем-то нажимая большим пальцем на синяки на запястье, усмехается нервно. - ”Ну, типа, знаешь, хах, у людей как-то не принято, мм, кончать от того, что тебе в шею впиваются острющие иглы и всё вот это прочее. В смысле, от того, как тебе от этого.. охуенно классно. А мне именно так. И это же странно, да? И хочешь ли ты меня таким… Не знаю…”

”Если хочешь, я сейчас уберу следы, ты заснешь и наутро мы забудем всё случившееся, насовсем,” - серьёзно произносит клинтарец, подцепляя лапой подбородок парня, заставляя посмотреть себе в глаза. - ”Но, чтобы ты знал, всё, что правильно для тебя, правильно для нас. Всё, чего хочешь ты, хотим мы, вместе. Поэтому я не понимаю, о какой неправильности ты говоришь. Тем более, этот вопрос почему-то не посещал тебя, когда ты меня целовал или выгибался подо мной все ночи и дни до.. этого раза. Кажется, у вашего вида близость с, как ты говорил, ”космическими липучками” тоже не принята?”

Эдди фыркает возмущённо, однако, понимая и чувствуя, что симбиот уже прекрасно знает ответ: не хочет он ничего забывать... А вот повторить как-нибудь - вполне.

”Мне, если хочешь знать, всё понравилось и не могло иначе.” - низкий голос приобретает бархатные нотки, тёплый язык скользит по щеке, за ухо, вызывая приятную дрожь. - ”И мне нравятся мои отметки на тебе, любовь моя. Нравится видеть тебя подо мной.. именно таким. Горячим, умоляющим, послушным, нуждающимся во мне так сильно… В том, что только я могу дать нам. Принимающим всё, что я хочу нам дать. Мой хрупкий, сильный, красивый. Эдди. И, да, разумеется, мы повторим, когда захочешь, мог бы не думать об этом так.. громко.”

”Зараза,” - выдыхает смущённо парень, сжимая в ладони просочившуюся между пальцами черноту, чувствуя, как совершенно иначе сейчас - приятно и легко - кружится голова от того, как откровенно любуется им его второй, бережно целуя лёгкими касаниями каждый постепенно бледнеющий оставленный на коже любимого след. Ощущая через, кажется, пронизывающие насквозь каждую клетку его тела образы, которыми мягко окутывает его сознание клинтарец, как бесконечно нужен своей зубастой тьме со всеми - с любыми - своими исключительными волнующими неправильностями, единственно правильными и желанными для них, и безо всяких исключений. И продолжает мечтательно, играя пальцами с ниточками тёплой черноты: ”Да, кстати, раз уж зашла речь.. Ты ведь можешь убрать не все.. следы, м-м?.. К примеру, синяки ведь и так потом пройдут, так что, может, пусть.. будут.. Плюс пара браслетов на вторую руку и даже никто не заметит.. Да что?!”

И мстительно пихает чёрную фигуру локтем в бок, слыша над ухом тихий низкий смех.

Как всегда не влез у меня комментарий, так что будет тут)

Небольшое разъяснение про ”опекуна”, для тех, кто не знал или забыл: Эдди, в силу возраста, в силу того, что закончил школу экстерном на два года раньше, ещё не является ”полноправным” студентом и самостоятельно действующим лицом, несущим за себя ответственность. Он зачислен на так называемую ”подготовительную” программу: те же предметы, общая со студентами группа - одногруппники вообще могут не догадываться о его ”особом” статусе, те же преподаватели, вообще всё ровно то же самое, что и у студентов 1-2 курсов, кроме документов и, в случае чего, родительской за него ответственности. То есть, колледж обязан предоставлять отцу любую информацию об успеваемости/поведении/происшествиях/успехах по запросу, а также имеет право обращаться к отцу (опекуну) с возникающими относительно мелкого вопросами, используя того как, ну, необходимый и законный рычаг воздействия. Обычно с этим развлекается администрация, и то, в редких случаях, а преподавателям обычно и вовсе фиолетово на все эти условности, но Эдди ”повезло”. В конце 1 курса, после событий ”Весны”, колледж был вынужден поставить отца в известность о серьезных и внезапных проблемах мелкого с успеваемостью, что вылилось только в дополнительное трепание нервов по телефону, а теперь вот мстительный Льюис решил воспользоваться своим правом ”повлиять” на не угодившего ему ещё-не-студента через лицо, несущее за него ответственность. Разумеется, мелкий любые напоминания о своём ”особом статусе” ненавидит, как наедине, так и - особенно - на публике.