16. Помутнение (2/2)
В комнате для посетителей пусто и пахнет ходзитя с терпким привкусом отчаяния. Совершенно никого нет, ведь они оба находятся далеко отсюда. Возможно, даже в другой Вселенной. Там, где они никогда не встретились. Там, где Рюноске продолжил смотреть передачи про динозавров в прямом эфире по пятницам, а Ацуши исправно ходить к психотерапевту, до того часто из-за этого пропуская садик, что телефон Чуи разрывался от звонков и смс от воспитателя. Шли бы своими дорогами. Извилистыми и кривыми. Возможно, параллельными, но верно никогда не пересекающимися.
— Этого не должно было случиться.
Накахара не уточняет, что имеет ввиду. Просто озвучивает вслух мысли, от которых немедленно умирает что-то хрупкое внутри. Дазай перенимает сказанное на себя, ломаясь с хрустом разбивающегося об пол полного бокала. Чуя ярок в своих словах подобно самой обжигающей звезде на небе, однако никакого тепла от него не исходит. Холодом трещат кости и стекленеют волосы. Впервые за долгое время молчат в компании друг друга, лишая кислорода. Оба болезненно неозвученные и до дрожи далекие, не дотянуться.
Потерять сына во много раз хуже, чем разлепить веки в собственной спальне и мутно осознать, что что-то густое, заливающее твои щеки и горло, вовсе не слёзы, не успевшие за столь короткий срок прилипнуть к мёртвой коже. Кровь. Горячая и стремительная, последующая после собственноручного повреждения артерии и вен канцелярским ножом.
Потерять контроль над ситуацией ужаснее разговоров с отцом наутро, когда руки безвольными мочалками свисают с больничной койки. Полностью зашитые, лишенные той смертоносной привлекательности, которая так и манила ещё этой ночью выйти в окно или, боже блядский, сделать хоть что-то, чтобы заглушить голос внутри. Слова выходят только хриплым, блеклым писком, тупо режут уши и переворачивают изнанку.
— Мы обошли несколько кафе и магазинов, находящихся в непосредственной близости к детскому саду, но пока безрезультатно, — полицейский выдыхает, сводя тёмные брови у переносицы. Его синяя форма вся усеяна мелкими каплями — видимо, снаружи всё-таки начался дождь. — Камер, как и других записывающих устройств, на территории детского сада и за его пределами также не обнаружено. Зданий, находящихся под наблюдение, в этом районе нет…
Дазая переклинивает. Мужчина продолжает отчитываться и изредка вклинивать вопросы в свой бессмысленный монолог, однако Осаму слышит лишь собственные мысли. Клокочущие, перекрикивающие, кто на что горазд, они смешиваются в единую липкую массу.
Что-то здесь не так.
***
Шатен проводит весь вечер на телефоне. Буквально подпрыгивает от каждого сообщения, будь это обыкновенное предупреждение о непогоде или акциях кофейни, находящейся в двух кварталах от дома. Мачико лежит головой на хозяйских коленях, но несмотря на это совершенно не греет. Накахара пытается вслушаться, однако выходит никак. Руки дрожат, когда удаётся прикурить синие Пис, через секунду оказавшиеся валяться пустой пачкой у первой ступеньки веранды. Желанное головокружение омрачает разум, выбраться из тьмы которого в этот день и так невообразимо трудно. Чуя ничего не чувствует внутри. Как будто все эмоции обходят его стороной, оставляя лишь возможность ощущать себя барахтающимся на поверхности, к сожалению, существующим — не живым. Подвешенное состояние. И этого недостаточно.
Хикару не отвечает на звонки. Раз за разом сбрасывается вызов для того, чтобы заново высветиться ярким экраном на мобильнике в бестолковой попытке достучаться. Полиция наверняка уже проверила все те места, о которых знал Накахара. О которых ему позволили знать ещё задолго до начала конфликта и конечного пункта в подготовке к усыновлению. Результатов нет, судя по тому, как суетится Дазай. Видеть его таким неестественно. Бесконечно переживающий и… тихий он только сильнее угнетал атмосферу вокруг, собирал ее по крупицам, чтобы затем снова разбросать по углам и щелям.
От затяжки делается совсем дурно. Чуе приходится с силой опереться на левую руку, чтобы не поддаться головокружению. Ком в горле не спешит пропадать пусть и прошло около семи часов с момента его появления.
Ацуши сейчас без таблеток.
Простреливает фактом так болезненно, что дым не успевает оказаться снаружи, вновь утягиваясь обратно с протяжным хрипом. После со стороны веранды слышится лишь кашель, нарушаемый негромким скулежом Мачико, перепугавшегося спросонья.
В будние дни Накахара отдавал лекарства воспитателю, чтобы соблюдать составленный врачом режим приема и в саду. В вопросах детского лечения мужчина всегда был слишком строг и скурпулезен — это естественно переживать за тех, кто дорог. К сожалению, панические атаки имеют ужасное свойство возвращаться в неотведенное им на то время, поэтому лучше быть начеку и не пускать ситуацию по одному месту. Сегодня все случилось именно так. Полная баночка с транквилизаторами осталась лежать в закрытом ящике в раздевалке воспитателя, так ни разу не открывшись за день.
Только пошёл на поправку.
Осаму оказывается рядом слишком внезапно — даже не услышал чужих шагов, поймав за юркий хвост концентрацию на коме в голове. Тёплый плед накрывает поникшие плечи, прячет под собой спину и руки. Лишь сейчас доходит, что замерз до онемения пальцев.
Капли дождя стучат по крыше, сталкиваются с землей и отдаются бардаком звуков в ушных перепонках. Их так много, что впору было бы оглохнуть, но на контрасте с молчаливым Дазаем становится ещё хуже.
Сигаретный дымок улетает куда-то наверх, смешивается с серым небом, окончательно исчезая из вида. Потухшие глаза ловят отточенные движения, точно робота, когда Осаму закуривает, обхватив тонкую сигарету губами. После также бесшумно выдыхает.
Накахара ощущает, как ком в горле царапает трахею острыми углами до боли и вкуса крови во рту.
Привык справляться со всем сам. Всегда было намного легче уйти зализывать раны в одиночку, чтобы никого рядом и до необходимого тихо. Улыбаться на людях, но ломать эту маску за закрытой дверью спальни. Гул мыслей странным образом затихает, меркнет за пару секунд, что в ушах начинает пищать. В миг становится так промозгло, точно что-то большое нависает над головой, готовясь в любой момент обрушиться серым туманом. Сейчас рядом Дазай, и от этого совсем невыносимо. У Чуи лёгкие сжимаются, когда он ловит взглядом даже мелкие движения. Осаму хотелось оттолкнуть от себя, самого укутать в этот чёртов плед и отправить в дом, оставшись наедине со всей этой херней из бардака в черепной коробке. Его хотелось утешить и пообещать, что всё будет хорошо. Запустить пальцы в чуть завившиеся от влажности волосы, притянуть к себе и бесконечно шептать треклятые обещания, которые в настоящий момент не имеют никакого смысла. Увидеть ту же придурковатую улыбку, с которой его будили этим утром. Услышать привычный бред в виде какой-нибудь глупой шутки из всех тех, успевших за всё это время основательно заебать. Однако ничего из этого не будет и быть не может.
— Прости.
Выходит так ужасно, что вот-вот вырвет. Рыжий виноват. Ему не нужно было ехать сюда изначально. Стоило отказаться от предложения шатена ещё в полицейском участке. Поехать куда угодно: в отель, снять дом, да хоть выслушать кучу нотаций, но на время заявиться к Фицджеральдам — без разницы. Рюноске был бы в порядке. Ацуши был бы рядом. И это аксиома, граничащая с приступом паники.
— Ты замёрз, — уклончиво отзывается Осаму, безынтересно наблюдая за сизым облачком, исходящим от без пяти минут убийцу лёгких.
Слова сейчас не имеют никакого смысла, однако без них намного хуже.
— Прости, — как болванчик повторяет Чуя, голосом понизившимся до такой степени, что многим пришлось бы попросить повторить, едва сумев разобрать в какофонии дождя хоть что-то.
Но Дазай точно смог.
— Чуя, — этим взглядом можно срезать сухожилия с костей, но никак не затыкать рот, — если ты ещё раз скажешь..
— Прости.
Шесть букв — кромешный ад, отдающий гниющими органами разлагающегося в воде трупа. Накахара с неозвученным горестным матом сжимает зубы, продолжая ощущать себя с каждой секундой зрительного контакта все ниже под сырой землей. Прочитать шатена невозможно. Он — чистый лист, на коем ещё не успели оставить даже маленькой чернильной капли в попытках расписать залежавшуюся в шкафу ручку. Чуя почти подпрыгивает на месте, когда в Осаму что-то щёлкает. Его глаза такие же бездонные продолжают поглощать и засасывать, пока рука пытается дотянуться до чужого лица, сделав это максимально аккуратно. До истеричного смешно от представлений того, что может твориться там, в голове человека напротив.
Не выходит. Накахара уворачивается в последнюю секунду.
— Ты не понимаешь? До сих пор не понял? — хрипота голоса режет уши, но Дазай не меняется в реакции, продолжая глядеть отстраненно, словно его вовсе не задевает ни тон, который въелся рыжему в кожу вместе со всей чернотой, ни сама ситуация. — Это абсолютно целиком и полностью моя пиздецки огромная оплошность, которую легко можно было бы не допустить, если бы я не поддался… если бы ты не был рядом, — мужчина втягивает воздух со свистом, борясь с настигающим его приступом из последних сил. Выходит плачевно, судя по тому как колотит глупый кровеносный орган, собравшийся проломить грудную клетку, выскочить наружу. — Это было эгоистично с моей стороны, — факт. — Я проебался во всем. Я должен был предусмотреть, что такое может произойти, но я не сделал этого. Я вообще ничерта не сделал. Ты имеешь полное право ненавидеть меня. Имеешь право выгнать меня отсюда нахуй, а не приносить этот ебучий плед и делать вид, что ты так ничего и не понял, — произносит Накахара с нажимом, мысленно ударяя себя головой об стену в попытках заткнуть.
Отвращение к себе скапливается желчью в горле. Чуя теряется в ощущениях, не успевая остановиться хоть на чем-то. Сносит, как волной во время цунами.
— Скажи хоть что-нибудь.
Обматери, пошли нахуй, ударь, но, блядь, сделай хоть что-то!
Дазай расплывается перед глазами, но его силуэт в памяти слишком свеж, чтобы мозг сам не начал вырисовывать прыгающие черты. Резкий древесный запах одеколона въедается в волосы, отпечатывается в памяти двумя чёрными омутами. Они продолжают гипнотизировать и топить в болотной трясине, настигая и при с силой закрытых веках.
Что он сделал?
Ацуши сидит за столом. Рисует. На бумаге множество кругов — планет, танцующих в Солнечной системе каждый на своем месте под нужным цветом.
— Это Солнце, — улыбается также ярко он подобно той самой звезде, о которой невозможно говорить без поднимающихся уголков губ, — и оно похоже на Чую.
На Чую.
— Скажи, блядь, хоть что-нибудь, Дазай.
— Почему? — улыбка заразительно прилипла к лицу. Тонкие пальцы ерошат белые волосы.
— Потому что Чуя всегда веселый, — мальчик кивает, становясь в мгновение таким серьезным, словно готов к защите диссертации на выбранную им тему.
— Пожалуйста… Осаму.
— Чуя всегда смеётся со мной и не дает мне плакать, — ловко, по-деловому загибает пальчики. — Даже, когда очень хочется, а сердце громко-громко бьётся! Тудум-тудум-тудум!
Сигарета затухает в лужице у начала ступенек, когда Накахара утыкается в ладони, позволяя собственной панике взять над собой верх. Отвратительно пульсирует в висках, но до этого нет абсолютно никакого дела, потому как в голове бьет набатом сигнал СОС. Слёз нет. Это самая настоящая паническая атака, рвущая душу, сжигающая всё изнутри дотла. Трясёт так сильно, как одинокий лист на ветру, Чуя пытается встать, но его возвращают обратно, потянув на себя с силой. Длинные руки обнимают и гладят по волосам, пока рыжий жалеет, что не может ничего сделать — слова застревают колючкой, оттолкнуть не получается от нехватки сил. Осаму шепчет на ухо то, что и с трудом оказывается не услышанным. Ведёт или это вокруг всё стало кружиться, поддавшись какому-то животному страху.
Чуя всегда смеётся со мной.
Чуя всегда веселый.
Поцелуй обжигает. Накахара с каким-то остервенением ловит холодные губы, запечатляя на них самое херовое подобие поцелуя, которое можно было вообразить. Становится тепло и совсем немного легче, пусть и продолжает земля вертеться под стопами даже с плотно сомкнутыми веками. Ужасно выходят попытки отвлечь, но мужчина вопреки ожиданиям цепляется за чужую кофту, даже если она отчего-то и оказывается безумно колючей.