9. Разрушь во мне то, что нуждается в разрушении (2/2)

Это ложь.

— Что-то не припомню у нас такой договорённости.

Обои слезают со стен, как обгоравшая кожа с трупа. Смех доносится с потолка, откуда начинают капать багровые капли, пачкающие лица.

Накахара не верит.

— А она была! Но, знаешь, можно по-другому, — звонко хихикает оно, выворачивая голову, словно сова. Зубы выпадают изо рта, со стуком прилетая на пол. Волосы горят. Глаза стекленеют. — Кк-кому Чуя больше доо-ооверяет, тт-тот и отец!

— Как-то сомнительно, н-нне думаешь?

— Вовсе нет. Н-нну, Чуя, кому ты больше доверр-рряешь? Мне или ему?

Боже…

Он не смеет отвести взгляд. Оно смотрит. Выжидает, будто зверь жертву. Кровь запятнало всё. Стеллажи с книгами окраплены красным. Из окна бьёт белым светом, давящим на виски.

Он не может ответить. Мучается от выжигающей боли, пока оно продолжает требовать ответа, сливаясь с голосом с потолка воедино:

— Ккк-ккому

Ккк-ккому

— ты

ты

— больше

больше

— доверяешш-шь?

доверяешш-шь?

Вдох.

Чуя ухватывается сломанными пальцами за чужой рукав, резко распахивая глаза, игнорируя то, как стреляют раны.

Его пальцы мечтательно перебирают тусклые, запутавшиеся рыжие прядки.

— Тш-ш, дорогой, — шепчет Аки, проведя ладонью по грязной щёке парня, — я всегда буду рядом, ты же

доверяешь мне?

Накахару выворачивает. Удар в живот выбивает из лёгких воздух, набранный с таким трудом. Сил не остаётся ни на что. Как бы Чуя не пытался заставить себя подняться, выбраться хоть немного из этого ада, а выходит лишь судорожно поджимать под себя ноющие ноги. И никакого смеха. Лишь шорох и треск стекла.

Нужно было быть осторожнее.

Чуя выжат. Он едва может что-то соображать, стеклянными глазами скользя по полкам. Они пусты. Всё содержимое или валяется на полу, или в его чемодане, который остался дожидаться хозяина у порога. Напрасно.

— Блядь, тяжелее собрать не мог?

Хамада матерится сквозь зубы, утирает рукавом кровь, хлыщущую из носа. Он похож на животное. Движения рваные, а мысли несвязные. Содержимое того самого чемодана вываливается, будто мусор, рядом с плитой.

Накахара ненавидит быть слабым. Ещё с детства уяснил эту простую истину: слабаки умирают первыми, прогибаются и не имеют пощады. Детский дом в Японии — приговор. Семья, в которой есть воспитанник подобного заведения, автоматически превращается в объект для насмешек и всеобщего порицания. Это не доброе дело. Принять в семью ребёнка из приюта — грязь, моментально пятнающая всю родословную с ног до головы. Контингент в таких местах соответствующий.

— Хотя, что уж это я так резко? Тебе же нужно было в чём-то красоваться перед своими сраными клиентишками. Действительно, — кивает в никуда, напрягаясь всем телом. Злость накатывает новой волной. Графин с водой летит в стену. — Куда мне, простому капитану полиции, понять?! Я же никчёмный, вечно лезу не в свои дела и накручиваю себя всякой хуетой, пока ты, бедный, работаешь!

Проебался.

Глаза предательски слипаются. Сердце, что ещё недавно колотилось, как бешеное, словно вырезали.

Покажи мне глубокое

чувство покоя в разгаре бури.

Опустошение приходит внезапно вместе с запахом включённого газа.

Пусть этот момент будет

моим постоянным спутником.

Позволь мне увидеть

твое лицо в каждом лице.

Он не чувствует ничего. Перед закрытыми глазами мелькают картинки, шёпот бешено вторит им:

— Я люблю тебя.

Дай мне

— У тебя потрясающие родители.

умереть живым,

— Я бы хотел узаконить наши отношения.

а не жить мёртвым.

Пусто.

Аминь.

Чуя даже не вздрагивает, когда просыпается, лишь смотрит перед собой невидящими глазами. Переваривает. Потолок плывёт в безысходности. Таково его прошлое. От него не убежать и не спрятаться. Осаму спит, отвернувшись лицом в сторону окна. Как будто не дышит. Они лежат на расстоянии друг от друга — благо, размеры кровати позволяют.

Но он внезапно хочет иначе.

Влажные волосы липнут к лицу, однако это совсем не раздражает. Не сейчас. Не в эту самую минуту. Не когда эмоций не осталось.

Он собирается быстро. Так, будто его и вовсе здесь никогда не было, а это всё фантом. Рубашка по возвращении домой отправится в мусорку, потому что это всё — чернота. Ему нужно отмыться. Проветрить голову и исчезнуть. Хотя бы на время. На чёртово мгновение.

На улице пусто. В четыре утра нет ни одной хромающей души. Запах сырого асфальта дурманит. Под рёбрами скрипит, царапает когтями недосказанность. Ветер подхватывает сигаретный дым, уносясь вместе с потоком мыслей ввысь. Глубокие затяжки отрезвляют.

Он жалеет, что продолжает дышать.

Шрамы под пиджаком ноют до трясучки. Лужи хлюпают под туфлями, он не знает, куда идёт. Никогда не был в этом районе раньше. Разглядывает вывески, но не запоминает ни одну из них — не за чем, он не вернётся сюда никогда больше. Ему это не нужно.

На телефоне висят пять пропущенных и около сорока сообщений. Некоторые из них написаны клиентами: старыми или новыми — разницы особой нет. Сигарета тлеет меж пальцев, с треском падая и шипя в грязной воде.

«Надеюсь, ты хорошо развлекаешься, потому что, кажется,

она вернулась».