Глава 7. Учитель Ванцетти. (1/2)

Сэчэри рос в небольшом странствующем клане шаманов из далеких северных земель. Так как он прослыл самым слабым ребенком по сравнению со своими братьями и сестрами, Старейшины решили отправить его в длительное путешествие, дабы тот набрался ума да опыта. Киллах умолял, падал на колени и бился головой об пол, чтобы клан отказался от такого решения, но Старейшины оказались непреклонны в своем вердикте. На сборы дали три дня. Юноша собрал все свои скромные пожитки в крохотную походную сумку, тепло оделся, чтобы преодолеть зимние снежные бури, взял немного еды и, наконец, пришло время прощаться. На проводы пришли только несколько ребят, не сумевших сдержать слезы; они все утирали красные от мороза и всхлипов носы, поочередно обнимали и целовали своего друга, не желая отпускать его в столь опасное странствие. Сэчэри тоже не смог хранить в себе эмоции. Разревевшись во весь голос, шестнадцатилетний юноша крепко прижимался к каждому, напоминая о том, насколько сильно он их любит и ценит, а те, в ответ, утешали его как могли, но вскоре голос одного из Старейшин приказал отпустить друга и поскорее вытурить из крохотной юртовой деревни.

– Обязательно возвращайся как можно скорее! Мы будем ждать тебя!

Киллах всхлипнул в последний раз.

– Я обещаю, что найду вас, где бы вы ни были и вернусь очень сильным!

– Держи. – самая младшая сестра протянула ему две красные бусины для кос и четыре ленты фиолетового и голубого цвета. – Это тебе напоминание о нас. До встречи, братец Сэчэри!

В тот день Киллах покинул свою семью, неустанно коря себя за слабость и теша внутри обиду на Старейшин за столь жестокое решение – прогнать его прочь. Он шел по заснеженным землям, ориентировался на вкопанные в сугробы деревянные указатели, добирался без сил до крохотных поселков, где добрые люди оставляли его на ночлег и хорошо кормили, сокрушаясь над его рассказом. Сэчэри демонстрировал им безобидные заклинания, принося таким образом хозяевам радость и восторг, сердечно благодарил за гостеприимство и вновь отправлялся в путь. Шли месяцы бесцельного странствия. Киллах уже бродил по землям Сарканте, не нуждаясь ни в чьей помощи. Он сам охотился, разделывал и готовил дичь, строил временные жилища из подручных материалов, тренировался в использовании заклинаний и даже научился создавать свои, проверяя их эффективность на городских, спесивых, богатеньких персонах, смеющихся над его выделяющимся среди людской массы внешним видом. Нет, он не применял на них опасную магию, лишь временные безвредные изменения постигали обидчиков, вроде замены внешности или искажения голоса, отчего юноши совсем слетали с катушек от страха, носились по местным лекарям, тратя баснословные суммы, чтобы вернуть свой прежний облик, а в какой-то день просыпались и видели в зеркале свое обычное лицо, падая на пол от облегчения. Сэчэри втихаря хихикал, наблюдая как высокий стройный юноша, резко покрывшийся старческими морщинами, закрывает себя руками и орет во все горло. Это было его маленьким удовлетворением – показывать нахалам последствия их противных поступков, но вскоре по городу, как в огромной грибнице, начали произрастать слухи о вредящем горожанам колдуне, поэтому Киллаху пришлось поспешно скрыться и продолжить свое путешествие по землям Сарканте.

Знойное лето изматывало, вытягивало из организма влагу и силу. Приходилось тратить больше времени на поиск пресной воды, находясь вдали от города, и отыскивать тенистые места, где можно было прилечь и обмахнуться огромным лопуховым листом. Сэчэри тяжело переносил жару. Ему по душе были укутанные снегом земли, где теплый пар изо рта образовывал в воздухе облако, а под ногами ярко блестели снежинки, будто небо рухнуло на землю и звезды можно было зачерпывать руками. Хотелось вернуться домой. Свернуться калачиком на меховой лежанке, чтобы рядом, как в детстве, сидела мама и нежным голосом шептала на ухо древние легенды, мягко убаюкивающие непоседливых братьев и сестер. Она даже не пришла его проводить… просто знала, что не сможет сдержать слез, не сможет отпустить своего ребенка, а он так ждал ее, надеялся увидеть и попрощаться. В моменты, когда воспоминания яростно атаковывали разум Киллаха, он крутил в руках блестящие на солнце красные бусы и осторожно гладил ленты. Это была его успокаивающая церемония. Он искренне верил, что вскоре станет достаточно силен, чтобы вернуться домой. Именно в один из таких дней над его головой, в тени раскидистого дерева, выросла высокая фигура худого мужчины, длинные волнистые волосы коего светились на солнечных лучах ярко-золотым цветом, а глаза, напоенные зеленью природы, изумрудно поблескивали, с интересом рассматривая юного шамана. Его тонкие губы расплылись в блаженной улыбке, он сел рядом с настороженным Сэчэри, а хрупкие пальцы достали из-за пазухи флейту, и через несколько мгновений по округе разлилась звонкая трель легкой мелодии. Она кружилась вместе с тихим ветром, танцевала с падающими листьями, поднимая Киллаху упадническое настроение. Мужчина прикрыл светлыми ресницами веки, поддаваясь музыкальной неге, а вокруг него заплясали белые бабочки, завораживающе порхая маленькими крылышками и вальсируя под плывущую мелодию, постепенно стихающую на одной ноте. Сэчэри подумал что бредит. Обычный человек не может быть таким утонченным, божественно изящным и обладать столь ослепительной красотой. В музыке явно было что-то волшебное: печальные воспоминания закрылись в своих темных лачугах, разум прояснился и энергия бурным потоком понеслась по жилам. Киллах нарисовал на земле несколько символов, и они тот час превратились из крошечных искр в яркий блестящий салют. Мужчина радостно приподнял уголки губ и проникновенным голосом сказал:

– Улыбка идет тебе больше.

Сэчэри, пораженный неожиданным путником, поинтересовался:

– Кто вы?

– Мое имя Исайя Ванцетти. Я был священником в одной деревне, но из-за своей оплошности теперь просто обычный странник.

– Вы же тоже можете использовать энергию? Возьмите меня в ученики!

Мужчина горько вздохнул и покачал головой, поведав о том, что выгнали его из храма как раз по причине того, что он принялся учить и тренировать деревенского мальчонку, не получив разрешения жреца.

– Я очень привязался к тому мальчишке и хотел бы для начала найти пристанище, где смогу делиться своими знаниями с желающими.

Киллах взмолился, изо всех сил упрашивал Ванцетти взять его, поделился своим прошлым, приказом Старейшин, рассказал о своем путешествии, пока что мало чем научившим его, и тот не смог отказать, смотря на то, с какой безысходностью столкнулся юноша. Новоиспеченный ученик моментально просветлел и обрадованно захлопал в ладоши, после чего побежал собирать раскиданные неподалеку вещи, чтобы в сию секунду отправиться в путь вместе с учителем.

Так они нашли друг друга, кочевали от места к месту, держа путь на большой монастырь, где обучение приветствовалось и даже поощрялось. Исайя каждый день заставлял Сэчэри усердно тренироваться, медитировать, рассказывал и показывал ему новые заклинания, приучал к усердию и спокойствию, но последнее ученик предпочитал игнорировать. Характер Киллаха не поддавался пути умеренности: юноша до дрожи любил шалости и неглижировал постоянными поучениями Ванцетти, но учитель всегда был добр, никогда не повышал голос, стараясь убедить о важности своих слов флегматичным тоном. Сэчэри хоть и ценил его, но относился как к должному: препирался, не обращал на нравоучения внимания, в конце концов считая Исайю занудным и чрезмерно терпеливым. Несмотря на трудный нрав, учитель относился к ученику с пониманием, старался найти к нему свой подход, часто беседовал с ним на душевные темы, а тот в середине разговора всегда засыпал.

– Ученик мой, мне бы хотелось поделиться с тобой кое-чем… – Ванцетти зажег лампу, сидя на полу в номере гостиницы, а напротив развалился заинтересованный Киллах. – Я давно мечтаю о том, чтобы открыть свою школу духовной энергии, учить детей магии, смотреть как они совершенствуются. Это дорогого стоит. Наблюдать за ростом и развитием детей – совершенное чудо, а быть учителем – искусство, сродни тому что стать скульптором или живописцем. Твоей рукой могут создаваться исключительные шедевры, но это не значит что другие работы плохи. Нет, вовсе нет! Я считаю, что не бывает дурных произведений, в каждом можно найти что-то свое, прекрасное, отличающееся от других. И это очаровывает.

Сэчэри пропустил половину мимо ушей.

– У Вас все получится, конечно… – он пытался подобрать слова поддержки, мявшись на каждом слове. – но если Вы будете менее нудным!

Исайя тяжко вздохнул, испустив тихий смешок.

– Ложись спать. Завтра мы, наконец, доберёмся до монастыря.

На следующий день учитель и ученик ступили на мраморный порог белого монастыря, где их радушно приняли, выделили кельи, объяснили распорядок дня и обязанности, отчего у Киллаха голова пошла кругом. Выслушав все от настоятеля, Сэчэри хотел сбежать, но пути назад не было, поэтому пришлось соблюдать строгий устав, молиться, трудиться на благо монастыря и сидеть на уроках у Ванцетти, чьи речи после тяжелой работы только раздражали неспокойный характер ученика. Жизнь превратилась в день сурка.

Время шло, и Киллаху исполнилось девятнадцать лет, но он также оставался единственным учеником Исайи. Ничего не менялось, начиная от времяпровождения до дерзкого характера Сэчэри, несмотря на все усилия учителя скрасить однотипные будни и поставить парня на путь духовности. У Ванцетти опускались руки, когда он видел, как тучный Киллах плетется с дневной работы на урок, ежится от раздражения при виде учителя, а затем, черкая пятками, ползет на вечерние молитвы и обряды. Он все задавался вопросом: «Что я делаю не так? Он стал сильнее, как и хотел… я дал ему все что мог, относился всегда с добром и пониманием… так почему? Почему он смотрит на меня так злобно?»

Завершив все свои дела, Исайя направился в келью Сэчэри, желая узнать, что происходит с его учеником, с лица которого пропала та улыбка и восхищение, сменившись неприязнью и отчуждением.

– Ученик мой… – Ванцетти тихо зашел, встав у двери и встревоженно смотря на свернувшегося калачиком Киллаха.

– Оставь меня. – отрезал тот, буркнув в праховую подушку. – Я не имею желания слушать твои нотации на ночь.

– Я хотел узнать что с тобой. – огорченно прошептал Исайя.

– Все в порядке, можешь идти. Я хочу спать.

Учитель ушел, пожелав напоследок спокойной ночи, но не получив ответа. На душе лежал камень и больно тянул, заставляя сомневаться в себе и испытывать горькое чувство вины. Сэчэри кусал его словами, пуская яд обиды по мышцам Ванцетти, с каждым днем отдаляясь все сильнее и сильнее, отворачиваясь и закрываясь в своем заснеженном мире, он стал заложником фрустрации, отказываясь от своей же просьбы, покинувшей его рот под зеленой листвой дерева. Он не желал видеть изменения в своих возможностях, предпочитая считать что стоит на месте, однако в тоже время хотел вернуться домой и доказать всем, что вырос и стал сильнее. Боялся, что будет поздно, но так же нуждался в окончании обучения. И так, стоя на развилке двух дорог, не мог определиться, бросив всю свою злость и обиду на учителя, пытавшегося направить его. Если бы он слушал лекции чуть внимательнее, то понял, что большую часть времени Ванцетти старается его поддержать и подбодрить, найти слова, кои могут добраться до его разума и помочь найти решение.

Если бы он слушал.

Исайя знал, что он скучает по семье, поэтому старался сократить обучение насколько это возможно, но сохранить его эффективность. Исайя знал, что жить во временных жилищах и гостиницах ужасно неудобно, поэтому отдавал свою лежанку или кровать, а сам спал на полу. Исайя знал, что тяжелые работы в монастыре измотают ученика и не оставят сил на тренировки, поэтому попросил выделять ему задания полегче, а сам взваливал на себя тяжкий труд. Исайя знал, что Киллах любит сладкое, поэтому на свои сбережения покупал всякие вкусности и дарил их ему в качестве поощрения за хорошие результаты.

Той ночью Ванцетти так и не смог заснуть. Выбравшись на улицу, он, будто бабочка, взлетел на высокий холм, достал флейту и начал играть. Минорная мелодия в лунном свете казалась еще печальнее и, вылетая из резных отверстий инструмента, гуляла рядом и зарывалась в редкую листву умирающего дерева. В низинах ползал туман, скрывая своей дымкой стрекочущих насекомых, чтобы не мешали звенящей элегии рассказать природе о чувствах Исайи, вкладывающему в звучание всю свою душу. Дуновения ветра перебирали золотые локоны волос, гладили учителя по голове и уносились вверх, дабы рассказать небесам об окутавшей холм печали. Звезды, услышав шепот ветра, потускнели и срывались со своих мест, исполосовывая темный холст небосвода блеклыми белыми росчерками, а луна, как единственный слушатель, пыталась согреть Ванцетти своим холодным светом, осторожно опустив на землю марлю серебряного сияния.

Если бы все люди в мире научились друг друга слушать и понимать, родилось бы слово «конфликт»? Но темная летняя ночь точно знает, что мелодий, сквозящих болью стало бы меньше. Тогда, возможно, Исайю Ванцетти ждало бы счастливое будущее, где его мечта звездою упала в ладони и согревала каждый день доброе сердце.

Учитель вернулся под утро и начал приводить себя в порядок, но след бессонной ночи на лице до конца скрыть так и не получилось. Простояв в тяжелых раздумьях несколько минут, он собрался с силами и решил проведать Сэчэри, но в келье его не оказалось. Последнее время он появлялся как дух и исчезал как призрак, так что Исайя не был удивлен его отсутствием, лишь поджал губы и ушел по своим делам.

Они не виделись почти целый день, пока не настал час урока. Ванцетти весь день продумывал что сказать, как завязать диалог и выйти на тропу взаимопонимания, записал на клочок бумаги вопросы какие должен задать и, усевшись на скамью, терпеливо ждал прихода Киллаха. Дверь со скрипом приоткрылась, и в помещение вошел ученик, в прекрасном расположении духа, чем заставил учителя оторопеть от неожиданной дружелюбности.

– Приветствую Вас, учитель.

– Добрый вечер, Сэчэри. Присаживайся. Я бы хотел поговорить…

– Все хорошо, учитель. Вы зря беспокоитесь, давайте начнем занятие. – он широко улыбнулся, подперев подбородок рукой.

От сердца отлегло, и Исайя, засветившись искренней улыбкой, огласил:

– Сегодня я хочу научить тебя заклинанию под названием: «Три запертых желания». Оно поможет тебе понять как себя, так и других людей. Только смотри внимательно, в нем нельзя ошибиться, иначе это может привести к непоправимым последствиям.

Он тушью нарисовал на толстом листе бумаги три жирных точки, а над верхней и под нижними вертикально вытягивались строчки символов. Киллах незаметно повторял рисунок под столом, выцарапывая ногтем на воздухе светящиеся символы. Закончив рисунок заклинания, пока Ванцетти пояснял какие-то детали, он выкрикнул одновременно с монотонной фразой учителя:

– Последний штрих!

– И в конце нужно добавить кру…

Золотой свет влетел прямо в голову Исайи, отчего тот рухнул на колени, схватившись обеими руками за виски, а Сэчэри, в ужасе от сотворенного, судорожно принялся рисовать заклинание отмены предыдущего, применяя его на учителе, надеясь, что это поможет, но Ванцетти не становилось легче, он все также зарывался пальцами в волосы, согнувшись от раздирающей мозг боли. Тело Исайи тряслось как при лихорадке, он еле сдерживался чтобы не издать истошный вопль, из-за чего изо рта вылетали только рваные стоны. Киллах слезно просил прощения, рисуя все те же отменяющие заклинания дрожащими руками, а когда запас энергии подошел к минимуму, упал на пол и боялся притронуться к сгорбившемуся Ванцетти, плотно стискивающему зубы и ронявшему бесконтрольные слезы одну за другой. Боль превратилась в пульсацию, бьющую по всему организму, воздуха не хватало, мир плыл перед глазами, не получалось связать ни слова, сыпались лишь несвязные ошметки слогов, вместо цельного слова, волны жара, как адское пламя окатывали трепыхающееся тело, а Сэчэри, полными страха глазами, смотрел на жуткие конвульсии, не понимая что ему делать. Он просто сидел рядом, поддерживая учителя за плечи и безудержно рыдал от осознания собственной глупости. Исайя шумно выдыхал, будто горел изнутри и хотел изрыгнуть пламя, но получалось только сиплое кряхтение и нечленораздельные гласные звуки. Мучения продолжались пятнадцать минут. Все это время Ванцетти находился в аду, на грани жизни и смерти, из последних сил цепляясь за первую. Его мечта… еще не осуществилась. Еще есть причины оставаться здесь.

– Что ты наделал…

Фраза пронзила Киллаха насквозь, будто три меча одновременно проткнули его сердце. Он потупил взгляд и не смел шевельнуться, пока Исайя медленно и дергано поднимался, держась за краешек стола и боясь поднять голову.

– Учитель… – еле слышно выдавил из себя он.

– Наше обучение закончено. Отправляйся домой.

Но Ванцетти, покосившись, не смог пройти и метра, свалившись без сознания на каменный пол, словно заводная кукла, сломавшаяся на половине пути. Золотые волосы разметались во все стороны, заметно поблекнув, а кожа побледнела так, что можно было рассмотреть веточки синих вен, вздувшихся от напряжения. Он походил на рухнувшего с небес ангела, оборвавшего свои крылья в полете, а всему виной ученик, которому он доверял больше всех. Тот, для кого он больше всего старался. Этот грех неподъемной горой свалился на плечи Сэчэри. И нет шанса на искупление.

Он поднял Исайю на руки и понес в лазарет, где тот пролежал три месяца, то просыпаясь от бреда, то снова впадая в бессознательность. Киллах денно и нощно сидел у койки учителя, сжимая в ладонях его тонкую руку, ни с кем не разговаривал, очень скудно ел и засыпал всего на несколько часов, просыпаясь от кошмаров, где повторялся один и тот же день, когда он всадил нож в спину Ванцетти. Ученик, склонившись над болезненным телом, осипшим голосом повторял извинения как мантру, все где-то в глубине души надеясь, что учитель откроет свои изумрудные глаза, и они заблестят также, как в день их первой встречи. Но этого не происходило.

На предплечьях и ногах распускались новые бутоны синяков с фиолетовыми разводами. Это было его ритуалом искупления. Все острые предметы чудесным образом испарились из помещения, когда Киллах в прострации исполосовал себе руки и запачкал все вокруг алыми каплями, приговаривая, что он этого заслуживает. Он без эмоций смотрел, как кровь крупными каплями скатывается по коже, срывается с пальца и разбивается об каменный пол на маленькие брызги, похожие на салют, который он смог создать в их первую встречу. Боль. Он надавил на открытую рану, но душевный вой не прекращался. Это его расплата. Горький нектар вины встал в горле комом. Не проглотить, не выплюнуть. В тишине оглушали крики мыслей, возящихся в голове как миллионы тараканов, шепчущих прямо в уши о том, что он достоин этого, они насмехались над ним и из раза в раз прокручивали одни и те же моменты воспоминаний. Они были правы в укоризне, они были правы в пожеланиях смерти.

Сэчэри больше не мог смотреть в зеркало, боясь, что если хоть разок глянет, то сразу же свернет себе шею, а еще, каждый раз ему мерещилось осуждающее лицо Исайи. Он не мог столкнуться с ним взглядом, но изо дня в день ждал, когда учитель проснется. Всматриваясь в его лицо безжизненным взором, Киллах каждый раз размышлял и сравнивал. А что любил учитель? Наверное, свою мечту или играть на флейте. А что он сделал хорошего для учителя хоть раз? Ничего. Был ли он добр к учителю также, как тот? Сэчэри каждый раз пытался вывести Ванцетти на эмоции, упрекая в занудности и излишней добросердечности.

Ценил ли он его на самом деле?

Конечно же, нет.

Чтобы понять, насколько важны вещи или люди достаточно их потерять, а после искать, как слепой котенок и горевать от нехватки. Если же учитель проснется, то что Киллах скажет ему? Начнет в тысячный раз молить о прощении, расскажет о том, насколько сильно он заблуждался, о том, каким был глупым и неблагодарным, о том, что на самом деле считает его своей семьей. Когда он проснется, Сэчэри предложит отправиться в юртовую деревню, где Исайя сможет учить детей магии и по-настоящему стать частью его семьи. Как было бы хорошо, осознай он это раньше. Если бы только он был более чутким.

– Я обрел что-то поистине важное на своем пути, но сколь многое я на нем утратил? Вы твердили мне о том, что всякая любовь – это огонь: если относиться к ней с пренебрежением, она оставит страшный ожог,однако если научиться с ней правильно обращаться – она согреет тебя своим теплом и никогда не даст замерзнуть. Она изжарила меня, учитель, а Вас… она испепелила.

Потрескавшиеся от сухости бледные губы Ванцетти превратились в тонкую нить. Золотые ресницы слегка задрожали и приоткрылись, отчего внутри у Киллаха все сжалось, скомкалось и загорелось. Исайя открыл глаза, невидящим взглядом смотря сначала в потолок, а после, почуяв чье-то присутствие, повернулся в сторону Сэчэри, пытаясь сфокусировать зрение.

– Ты пришел меня разбудить? – прохрипел он.

Ученик задрожал и пальцами разбрасывал слезы, все текущие из глаз по прозрачным дорожкам и зависающие на подбородке перед падением. Он не мог вымолвить ни слова. Ком в горле – игольчатая булава, все царапал стенки и не давал словам просочиться. Он хотел крепко сжать руку учителя, но не мог позволить себе прикоснуться к нему. Он хотел возрадоваться его пробуждению, но сердце скребла ужасная горесть, точа об мышцу свои черные когти.

– Почему ты плачешь?

Я не достоин ни одного твоего слова. Ни взгляда изумрудных глаз, ни капли беспокойства. Я не сделал ничего, чтобы ты так заботился обо мне. Я предал тебя. Уничтожил твое доверие, разрушил твой разум. Причинил тебе ужаснейшую боль, а ты все спрашиваешь, почему, вдруг, я плачу.