Глава 3. Сливовый росток. (1/2)

Эхо шагов бывшего заключенного разносилось по этажу, отражаясь от стен и звеня в ушах других приговоренных, сходящих с ума или же смирившихся со своей участью, оно пробуждало в них жгучую зависть и ненависть, заставляло задаваться вопросом: «Почему он, а не я?»

Но другие были не нужны человеку в черном, стоявшему на улице с весьма удрученным видом. Он переговаривался с тюремным начальником, человеком беспокойной натуры, беспрестанно жестикулирующим и накручивающим длинный ус на палец. Ван Шуанси что-то монотонно объяснял, будто божество толкующее смертному о чем-то возвышенном, постепенно охлаждая пыл начальника. В конце концов, усач громко рассмеялся, обхватив рукой свой толстый живот, и похлопал мужчину по спине, отчего тот поморщился и убрал навязчивые пальцы начальника. Недолгий разговор и смех взлетели к тучам, и все вокруг вновь посерело, а сопровождающие Элиана остались за дверями тюрьмы, отправив его в пасмурный день вместе с таким же пасмурным Ван Шуанси. Винсенте встретился с ним взглядом, и с дуновением ветра, трепавшим черные волосы и длинную накидку, Элиан увидел перед собой совершенно незнакомого человека. От той мимолетной искры в камере не осталось и следа. Ветер унес с собой семечки дежавю, выбросив их где-то за сотни миль от места встречи, и там, где упадут эти семена, вскоре вырастут цветущие деревья вишни и сливы.

– Готов? – спросил мужчина, не разрывая зрительного контакта.

Винсенте неуверенно кивнул и поплелся вслед за Ван Шуанси.

Рядом с массивными воротами тюрьмы ожидала невзрачная черная карета, запряженная двумя лошадями, а уставший кучер оживился, завидев двух пассажиров. Он неторопливо докурил толстую сигару и обратился к мужчине:

– Все прошло удачно, господин?

Но тот не обратил на кучера внимания, скрывшись за дверцей кареты. Разочарованно цыкнув и покачав головой, мужчина оглядел Элиана, сочувствующе бросив:

– Вредный он до жути. Попробуй вот сладь с ним.

От молчания душу щекотала неловкость, и десять минут тишины с суровым человеком в черном казались парой часов в тюремной камере. Облокотившись головой об обивку, Ван Шуанси вглядывался в меняющийся за окошком пейзаж, прохожих людей и узкие улочки, будто пытался найти в них что-то важное, но, к сожалению, здесь не было и намека на нечто родное, исчезнувшее и не оставившее после себя даже пыли. На черные глаза опустился тяжелый туман досады и горечи, невидимый для многих, однако Винсенте чувствовал перемену в настроении мужчины, но не знал как помочь. Хоть они и сидели друг напротив друга, в тесной мрачной карете, но между ними зиял огромный разлом, который не перешагнуть и не перепрыгнуть.

Отставив эмпатию в сторону, Элиан наконец пришел в себя и, осознав свое положение, с трудом решился задать тучному Ван Шуанси несколько вопросов.

– Куда мы едем?

– В столицу. – не отрывая взгляд от окна выплюнул мужчина.

– Зачем Вам именно я?

– Потребовался талантливый врач.

Винсенте еле сдержался чтобы не всплеснуть руками и не начать перечислять других, по его мнению, более достойных кандидатов. Сжав пальцами накидку, он продолжил допрос:

– Где работать?

– По ситуации. Работа найдется.

Терпение Элиана напоминало пороховую бочку, еще чуть-чуть и случится взрыв. Он выдохнул, приводя мысли в порядок и стараясь потушить фитиль гнева, разгорающийся все сильнее от расплывчатых ответов Ван Шуанси, походящих на льющееся в костер масло.

– Вы ведь не отсюда? Ну, не из Сарканте?

– Из Сюань Цин.

– Извольте спросить: из-за чего переехали?

Мужчина с недовольством повернулся лицом к Винсенте, сведя брови к переносице, и одной фразой, словно клинком, раскромсал его сердце:

– Не задавай лишних вопросов. Зашей рот и сиди молча.

Выпустив все терзавшие нутро молнии, Ван Шуанси хмыкнул, мотнув головой, чтобы откинуть навязчивые пряди волос, норовившие прикоснуться к розовым губам и погладить бледные щеки, а Элиан ошалело продолжал пялиться в одну точку, чувствуя себя униженным и оскорбленным. Недолго поразмыслив, он вынес решение больше не разговаривать с мужчиной и делать вид что его не существует, пока не найдет того, с кем можно перекинуться парой слов и выудить побольше полезной информации.

Путь до столицы занимает не меньше девяти часов, а значит впереди еще семь, в компании со скучной спесивой статуей. Вскоре, Винсенте выпустил последний пар из-за инцидента и окунулся в мир своих хаотичных мыслей. Множество вопросов облепило его голову так, что она снова разболелась, а живот предательски заурчал, напоминая о пропущенном завтраке и обеде. Чувство голода ненадолго развеяло все размышления, полностью затмив их грезами о еде, но придется потерпеть, ведь заговорить с Ван Шуанси равно упасть лицом в грязь. Так громкое урчание слилось со стуком колес о камни, цокотом копыт и дребезжанием кареты, но все-равно оказалось громче всех звуков вместе взятых. Мужчина искоса поглядывал на сжавшегося в три погибели Элиана, ожидая пока тот сам завяжет диалог, но не подозревал, что он окажется крепким орешком и будет молчать до последнего, затаив кровную обиду. Это подогрело интерес Ван Шуанси, и он изуверски принялся наблюдать за действиями Винсенте, однако шли минуты, часы, небо заметно помрачнело, а парень так и не заговорил. Продолжая играть в молчанку, мужчина достал из сумки два коржа и протянул их Элиану в знак перемирия, но тот не отступился от своего обета, не принимая во внимание подачку спутника.

Потерпев неудачу в негласной забастовке, Ван Шуанси многострадально выдохнул и потряс едой перед лицом Винсенте:

– Поешь.

Попутчик и ухом не повел, лишь громкое рычание желудка, как пещерный дракон, советовало не приближаться. Тогда мужчина бросил коржи на сиденье и отвернулся, дымясь негодованием.

– Хочешь отправиться обратно? – неожиданно вскипел Ван Шуанси, испепеляя взглядом Элиана.

Молчание.

– Хорошо. Возвращаем…

– Извинения приняты! – перебил его Винсенте, хватая еду обеими руками и запихивая в рот.

Мужчина застыл в растерянности, наблюдая с какой жадностью парень уминает хлеб, аппетитно причмокивая. Человеческое воплощение дрянного характера, поразительная избалованность и чувство собственного достоинства, словно набивал щеки коржами не спасенный от смертной казни заключенный, а изголодавшийся безмерно поблаженный принц. Ван Шуанси утопал в непонимании: зачем он проделал такой длинный путь, взбаламутил тюремных работников, потом и кровью высвободил несчастного лекаря, чтобы тот вертел носом всего лишь из-за пары грубых слов, произнесенных сгоряча. Однако то была дорога без обратного пути. Поистине мужчина боле не мог сдать Элиана обратно, да и далекой частью своей души не желал этого, ибо чудаковатый парень смог оживить пересохший родник любопытства в его черством сердце. Винсенте хаотичен, как людской гомон на оживленной улице столицы, вспыльчив, как неожиданный взрыв пороха, ярок, как мириады искр сгорающих над лесным пожаром, но в нем теплилось и спокойствие бриза, ласкающего трепещущие волны, и сосредоточенность ястреба на охоте, а сердце полно пылкой любви, похожей на радугу после бури, цветение нежных подснежников, трепетные встречи после длительной разлуки. Ван Шуанси чувствовал это, будто знал его полностью, но все-равно оставался совершенно незнакомым человеком, без возможности понять истинную природу мимолетного дежавю, появившегося также незаметно, как и исчезнув.

Солнце, спрятанное за ширмой серых туч, завершило свое ежедневное путешествие по небосклону, предоставив луне право занять его место. Изредка выглядывая из разверзнувшегося проема в плотном строю облаков, она наблюдала за неспешным движением кареты и озаряла тусклым свечением пустую дорогу. Элиан провалился в сон, убаюканный топотом копыт и приемом пищи, а Ван Шуанси смотрел на его лицо из-под полуприкрытых век, пытаясь уловить улетучившиеся мысли, но они, как солнечные зайчики, ускользали, не успев пригреться на ладони. Томно вздохнув, мужчина сидя задремал, желая поскорее вернуться домой. Долгая дорога выматывает и тело, и душу, в особенности после сложного дела и сопутствующих душевных терзаний. Ожидание можно запросто сравнивать с пыткой, оно мучает разум, а разум, соответственно, мучает тело, заставляя вместе с собой страдать весь организм. Так уж сложно устроены люди.

Огни города озарили карету и смаянных людей в ней, укрывая их своим светом как одеялом. Столица кипела жизнью и ночью: народ потихоньку стекался в кабаки и бордели, где поджидали напудренные девушки, готовые осыпать тебя любовью и лаской всего за пару золотых; откуда-то доносились отзвуки мажорной мелодии, а дилижансы, стоявшие рядком, терпеливо ожидали своих пассажиров. Люди предавались веселью, упивались алкоголем, разводили драму, ссорились во всеуслышание, впадали в буйство или же наоборот – замыкались в своем мире. Улицы были пропитаны жизнью, ею же искрились вывески, и в ее ритме шелестели листья, а напоенный местной атмосферой воздух просочился в черную карету, развеяв сон Винсенте. Он кое-как продрал веки, ибо дрема еще крепко держала его голову, но завидев в окошке живописные здания, украшенные поразительной красоты скульптурами и великолепными старинными фресками, Элиан вскочил и прилип к стеклу, рассматривая уличные произведения искусства.