Часть 5 (1/2)

Карим и его ближайшие приспешники предпочли обратиться в бегство, словно правда думали, что могли укрыться от взора правосудия. Те же, кто остался, должны были устроить жестокую расправу выжившим, а затем, по всей видимости, вся вина должна была лечь на плечи некомпетентного архитектора. Ибо если его нет в живых, то и спрашивать не с кого, не так ли?

С угрозой воинственных пустынников справились матры. И был организован целый рейд по спасению людей из-под завалов, а на плечи генерала Махаматры легло расследование того, как подобное вообще могло произойти в стенах Академии и как пропажа стольких людей осталась незамеченной.

Остальная же ответственность легла на аль-Хайтама — вся бюрократическая бумажная волокита для общественности и меры по предотвращению подобных нарушений в будущем. Этот случай ярко продемонстрировал, что Академия была далека от идеала, ведь Пустыня — неотъемлемая часть Сумеру. Людям следовало быть более внимательными к своим близким — многие были бы живы, начни Академия расследование еще на том этапе, когда Карим приобрел земли и показал стремление развернуть строительство.

В Сумеру была объявлена неделя траура. Улицы опустели, а на лицах жителей застыло выражение глубокой скорби. В эти тяжелые дни Малая Властительница Кусанали решила обратиться к своему народу. Она вышла на площадь перед домом Даэны, где собрались тысячи людей, объединенных общей болью. Она говорила о ценности жизни, о важности помнить тех, кто ушел, и о необходимости поддерживать друг друга в это тяжелое время.

***

Кавех замотал свою руку в бинты и подвесил на шею с помощью косынки, делая вид, что просто ее сломал. Он не хотел, чтобы люди пока знали об увечье. Культя заживала, но он не мог браться за работу в таком виде — он считал, что ни один нормальный заказчик не доверил бы проект архитектору-инвалиду, вынужденному чертить одной рукой.

Потому Кавех пока был занят тем, что разрабатывал себе протез. Но на пути вставала непреодолимая преграда — нехватка моры. Где взять средства на дорогостоящие материалы и услуги инженера-механика? Ведь требовался не простой протез, а сложнейший конструктор, способный полностью заменить функции утраченной конечности. Кавех, конечно, обладал навыками сборки механических устройств, взять даже мехрак, который он собрал самостоятельно и вживил в него определенный алгоритм. Но создание протеза конечности требует более сложных технологий, связанных с «дистанционным управлением» через мозговые импульсы, что выходит за рамки его компетенции в области механики. И цифры за такую работу переваливали за шестизначные, а у Кавеха не было ничего, что можно было бы продать. При мысли о таких астрономических расходах его охватывало отчаяние.

А ведь Кавех и так был по уши в долгах. Но дело было даже не в них. Мысли о том, чтобы потратить такие баснословные суммы моры на себя, сводили с ума. Он читал душераздирающие отчеты о трагедии в пустыне, и волосы вставали дыбом от количества погибших, а раненых было вдвое больше. Ему просто повезло не попасть под обломки, в отличие от других рабочих, и эту мору Кавех мог бы пожертвовать им в помощь.

Нет, Академия уже выделила средства, чтобы поддержать всех пострадавших и семьи погибших. Но Кавех отказался от своей доли в пользу того парня Нилама. Закатившему глаза аль-Хайтаму Кавех терпеливо, но пылко объяснил:

— Нилам — единственный кормилец в семье. У него жена и четверо ребятишек. Именно ради них он рискнул и согласился на эту работу.

А вот мысли о том, что он виноват в том, что допустил начало этой стройки и мог что-то предпринять, почти перестали тревожить его. Помогла одна сказанная Аль-Хайтамом фраза:

«Единственное, что ты мог сделать — это умереть, Кавех. Но вряд ли это привело бы к положительному исходу. Скорее всего, преступник просто нашел бы другую жертву».

Было сложно, но жизнь продолжалась.

***

А вот уж поистине проклятие — этот токсикоз! Кавех чувствовал себя жалким беспомощным существом, окруженным со всех сторон отвратительными запахами, которые вызывали у него приступы тошноты. Его некогда здоровый аппетит сузился до убогого набора зелени и сельдерея — лишь бы не стошнило снова, как последнего неудачника.

В прошлом, когда токсикоз одолевал его, специальный препарат от Тигнари помогал справиться с этим недугом. Но на этот раз все симптомы усилились многократно, будто издеваясь над его жалким состоянием.

Тигнари объяснил, что организм Кавеха пережил колоссальный стресс во время плена. Те ужасные условия, в которых его держали, никоим образом не способствовали здоровому развитию ребенка внутри. Поэтому теперь его тело пыталось наверстать упущенное, — оттого Кавеху и было так скверно.

— Архонты! — он прижался лицом к столу, и если бы он мог, растекся бы лужей. — Лучше бы я сгинул под завалами этого адского проекта безумца Карима…

Аль-Хайтам внимательно оглядел его:

— Токсикоз — обычное явление в твоем положении, хотя твои страдания и кажутся мне чрезмерными.

— Обычное?! — Кавех вспыхнул, но головы не поднял. — Хочешь поменяться местами? Тогда узнаешь, каково это — когда кишки выворачивает наизнанку!

— Нет уж, уволь, — фыркнул временный Великий Мудрец. — Не думаю, что я когда-нибудь опущусь до того, чтобы хлестать неизвестные зелья.

— Да помолчи ты хоть минуту со своими нравоучениями… — простонал Кавех и подтянул здоровую руку на стол, укладываясь уже на сгиб локтя.

— Но с самого утра именно я вынужден слушать жалобы о твоем желудке.

Несмотря на недовольство, Кавех вел себя довольно вяло, и не выплескивал энергию направо и налево, что говорило о том, что ему и вправду плохо.

— Да потому что вы, мужики, совсем охренели… для вас все просто — сунул-вынул, а нам потом мучиться…

Он проследил, как аль-Хайтам собрал посуду и отнес ее в мойку.

— Позволь напомнить, что ты тоже мужчина, и тоже бываешь в активной роли, — сказал тот, включая кран. — А твое нынешнее состояние — исключительно результат твоей глупости.

Было приятно наблюдать, как аль-Хайтам делает домашние дела. Хоть тот и не произносил ни слова, его действия красноречиво говорили о том, что ограниченная мобильность Кавеха его действительно беспокоит.

Да, возможно, его старания были продиктованы тем, что Тигнари буквально свихнулся от беспокойства за Кавеха, но это уже не имело значения. Главное, что в душе аль-Хайтама теплилась забота, и Кавех был счастлив лицезреть эту редкую сторону его характера.

— А может это было неизбежно, — продолжая разговор, пробормотал архитектор. — Знаешь, Хайтам, что такое предопределение?

Аль-Хатам ответил сразу, но без прежней резкости:

— Не стоит перекладывать ответственность за свои действия на высшие силы.

— Может статься, я бы выпил другое зачарованное питье, — проигнорировал его Кавех, — или съел бы какой-нибудь волшебный плод. А может, на меня снизошло бы благословение от самих богов, и я просто забеременел бы чудесным образом. Кто знает?

Аль-Хайтам закончил мыть посуду и медленно вытер руки.

— Хм, в таком случае, — он обернулся, не скрывая добродушную усмешку на своем лице, — ты, должно быть, рассчитываешь, что младенец будет сам о себе заботиться по велению судьбы?

Кавех выпрямился, его брови сошлись на переносице в рассерженной гримасе. Но аль-Хайтам не дал ему вставить ни слова:

— Забудь эти сказки о предопределении, Кавех, и готовься к реальности — бессонным ночам, пеленкам и огромным тратам.

Кавех уже приготовился в очередной раз озвучить свою коронную фразу об отсутствии романтической жилки в теле аль-Хайтама. Но сегодня что-то пошло не так — аль-Хайтам неожиданно приблизился и положил руку ему на плечо. Голос, как правило, изрекающий лишь сухие факты, вдруг обрел такие теплые нотки, что мог бы растопить даже ледники Снежной:

— Мне пора на работу. Постарайся не устроить беспорядок, и не лезь за тяжестями одной рукой, пока меня нет.

Затем он наклонился и запечатлел целомудренный поцелуй на лбу.

Кавех ошарашенно моргал, когда его любовник уже исчез с кухни, оставив после себя лишь незакрытый до конца кран.

Так значит, аль-Хайтаму нужно было увидеть архитектора на волоске от смерти, прежде чем в его каменном сердце пробудилась хоть капля нежности? Как это романтично — отдать руку, чтобы получить крохи его заботы.

«Интересно, а если я лишусь второй руки, то он, может быть, даже широко улыбнется мне однажды? Или это я слишком многого прошу?» — саркастично подумал архитектор, но при этом на его лице блуждала глупая улыбка. И даже изжога почти прошла.

***

Сегодня аль-Хайтам, как и каждый будний день в последнее время, задержался в Академии до позднего вечера, и он ощущал себя, без малого погруженным в трясину. Обязанности великого мудреца и так были не из легких, так еще и инцидент в пустыне спровоцировал лавину дополнительной работы. Помимо стандартных протокольных процедур, теперь все дела подвергались более тщательному скрупулезному анализу и перекрестной верификации. От бесконечного потока унылых официальных бумаг и формуляров, требующих заполнения, у него уже рябило в глазах, и голова шла кругом.

Аль-Хайтам твердо решил, что с него хватит. Дав себе слово поговорить с Нахидой и сложить с себя эти изматывающие обязанности, чтобы вернуть в свою жизнь покой и стабильность, он бросил последний утомленный взгляд на громоздкую гору бумаг, захламившую его стол, и, резко отвернувшись, решительно зашагал прочь. Усталость навалилась такой тяжестью, что даже читать расхотелось, не то что погружаться в увлекательные исследования. Этот тревожный звоночек окончательно убедил его — пора остановиться, иначе он рискует окончательно измотаться и превратиться в одного из этих вечно уставших, ничего не успевающих разгильдяев.

Ученый вышел в прохладную ночь, чувствуя, как тяжелое бремя обязанностей наконец спадает с его натруженных плеч. Оставалось лишь добраться до дома и погрузиться в уютную атмосферу, чтобы перезагрузить свой измученный разум. Он молился, чтобы Кавех спал, ведь он не был настроен ни на разговоры, ни на интимную близость. Хотя последняя была в дефиците уже давно… Кажется, их последний раз был утром того дня, когда они поссорились, а на следующий день Кавеха похитили. Нет, аль-Хайтам любил секс, но не считал нужным принуждать партнера, который все еще переживал дискомфорт из-за своего увечья, а токсикоз только усугублял ситуацию. И аль-Хайтам надеялся, что проснется сексуальная энергия Кавеха решит не раньше, чем завтра.

Родной дом встретил тишиной и полоской света, выбивающейся из-под двери в кухню. Не спит. Ну конечно. Аль-Хайтам мог бы просто пройти мимо, сделать свои дела и пойти спать, ведь Кавех не маленький ребенок, за свои действия отвечает сам, но внутри раздался ворчливый голос Стража леса Авидья:

«Послушай, ты хоть осознаешь, через какой ад прошел этот парень? Его похитили, издевались, морили голодом, а для пущего счастья еще и руку отрезали. При этом он все это время переживал гормональные изменения. Если не хочешь, чтобы он превратился в нервного замкнутого социопата, прошу, найди с себе хоть каплю сочувствия и поддержи его в это нелегкое время».

Потому, найдя эту самую каплю под слоем рациональных отговорок, аль-Хайтам прошел на кухню, и лицезрел Кавеха, сидящего на табуретке возле окна с чашкой чая. Весь его вид буквально кричал о том, что его надо пожалеть.

— Опять хандришь из-за своей руки? — осторожно спросил аль-Хайтам.

Кавех, не глядя на него, поджал губы и спрятал нос в чашке с чаем. Он что-то пробурчал, но чай заглушил его жалобу.

Аль-Хайтам продолжил, стараясь вложить в голос больше уверенности:

— Вспомни Клори Ишара — одного из величайших физиков. Несмотря на тяжелую форму дрожательного паралича, приковавшую его к инвалидному креслу, он продолжал исследовать тайны Вселенной и писать научные труды.

— Да при чем тут это, — огрызнулся Кавех, будто этот человек, о котором говорил партнер, лично ему сделал что-то плохое.

— Тогда объясни словами, что тебя гнетет, вместо того чтобы хмуриться на меня, Кавех. Я не могу постоянно гадать о причинах твоего меланхоличного вида.

Кавех вспыхнул, его глаза загорелись. Он с силой поставил кружку на подоконник, и вскочил, со скрипом отодвинув табурет.

— Да дело в тебе и твоих словах! — воскликнул он. — Ты когда сказал об особенностях моего характера, имел в виду то, что мои гены плохие, да?! Ты, человек, который даже улыбаться толком не умеет! Да я дам нашему ребенку самые лучшие качества из нас двоих!

Аль-Хайтам вздохнул и скрестил руки на груди.

— Я понимаю, что сейчас тебе сложно контролировать эмоции, — терпеливо начал он. — Но давай разберем ситуацию. Я говорил об особенностях характера, не более. Ты сам додумал остальное.

— Не уходи от темы! — Кавех неожиданно стукнул кулаком по стене. Аль-Хайтам поморщился — эти вспышки эмоций словно неконтролируемая энергия.

— Кавех… ну хорошо, давай поговорим о генах, раз тебя это беспокоит, — продолжил он тем же тоном. — Даже если бы я хотел обсудить эту тему, я бы выразился иначе — «твои гены далеки от совершенства». И то лишь потому, что никто из людей не совершенен по определению.

Кавех надулся, ссутулившись и демонстративно отвернув голову в сторону окна.

— А как же ты, например, — язвительно бросил он.

Аль-Хайтам устало потер переносицу, ощущая, как тяжелые веки склеиваются от усталости, а разум жаждет умчаться прочь от реальности. Да и споры с Кавехом всегда отнимали много сил.

— Послушай, я ценю твою страстность, но мы оба знаем, что совершенства не существует, — проговорил он через некоторое время, когда удалось побороть сонливость. — Я лишь вижу вещи реалистично, не приукрашивая.

Кавех только фыркнул. Он стоял, крепко обхватив правой ладонью локоть поврежденной руки, и смотрел в сторону с надутым видом ребенка, которому отказали в лакомстве.

Аль-Хайтам тихо вздохнул. Порой Кавех вел себя так инфантильно, словно искал любой повод для капризов, лишь бы привлечь внимание. Но учитывая все пережитое им и его нынешнее состояние, стоило быть с ним действительно мягче.

— Наш ребенок, — произнес аль-Хайтам медленно, как бы смакуя это словосочетание на языке, — несомненно унаследует лучшие качества нас обоих. Мою рассудительность и ясный ум, а от тебя — твое большое сердце, искренность и способность видеть красоту в простых вещах.

Кавех открыл было рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле, когда до него дошел смысл того, что сказал ему собеседник.

Они встретились взглядами. Повисло молчание. Аль-Хайтам медленно облизнул губы, и Кавех завороженно проследил это чувственное движение. Но момент был нарушен, когда аль-Хайтам прикрыл рот ладонью, пытаясь сдержать зевок.

— Я пойду спать, — хрипло произнес он. — И тебе советую последовать моему примеру.

Кавех неожиданно покладисто кивнул. Потом временный Великий Мудрец, слегка заторможенный, принял душ, а его голова была совершенно пуста. Когда он вошел в комнату, Кавех уже лежал на кровати, закутанный в одеяло, как в кокон. Что было дальше, аль-Хайтам не помнил, потому что стоило телу упасть на матрас, а голове коснуться подушки, как он провалился в глубокий сон, не в силах больше бороться с усталостью.

***

Следующим утром Кавех проснулся рано. Он осторожно выбрался из постели, стараясь не потревожить сон возлюбленного. Но сонный аль-Хайтам тоже зашевелился, моргая и протирая глаза.

— Доброе утро, — хрипло произнес Кавех.

Аль-Хайтам кивнул в ответ и прикрыл глаза, будто собирался и дальше спать. Это было в его духе — спать до полудня, но все же он не мог оставить гору незаконченных дел, пусть ему и было все равно, кто что скажет, если он не придет. Сначала надо официально отказаться от должности.

Завтрак, как и обычно в последнее время, готовил аль-Хайтам, а Кавеху доверялось лишь сварить кофе — с одной рукой он уже неплохо справлялся, пока культя по-прежнему болталась на перевязи.

— Хочу сегодня прогуляться до Большого Базара, — щебетал Кавех, когда они сели за стол. Его здоровая рука тем временем бездумно мешала сахар в кофейной чашке, отбивая ритм.

Аль-Хайтам, полностью увлеченный поеданием омлета, лишь промычал что-то невнятное в ответ.

— Слышал, ребята из труппы Зубаира воздвигли мемориал погибшим? Хочу возложить цветы, да и просто пообщаться с народом, может, кого из знакомых повидаю, — не умолкал Кавех.

Аль-Хайтам лишь вздыхал, слегка раздраженный этим непрекращающимся потоком слов с самого утра. Но все же он не мог не признать, что энергия и жизнерадостность Кавеха были лучше чем его нахмуренные брови и надутые губы. И то, что архитектор без капризов ел — хороший знак.

— Вот, слушай, я наконец-то чувствую себя более-менее сносно, хоть и не отлично, но уже хорошо, что меня не тошнит, но кто его знает, может, запахи с базара всё испортят, как всегда. Хотя, если честно, я до сих пор сомневаюсь, стоит ли мне вообще высовываться на люди… Небось все будут пялиться и перешёптываться. Но, с другой стороны, сидеть взаперти тоже не вариант. Эх, жизнь — сущий ад, никакого просвета…!

В ответ на это аль-Хайтам устало покачал седовласой головой и поднялся из-за стола, давая понять, что не расположен к долгим беседам. Кавех проглотил это, потому что прекрасно знал, что его возлюбленный не любит свою новую должность — эти новые обязанности нарушали привычный размеренный уклад жизни ученого. Это было так непохоже на аль-Хайтама — засиживаться допоздна на работе и вставать чуть свет, чтобы успеть на утренний совет. Архитектор даже с грустью отметил, что его обычно остроумный ученый выглядел сегодня измученным, под его глазами залегли тени, а на лице не было и следа язвительной усмешки.

После завтрака, Кавех принялся собираться в дорогу. Но тут он с нервным раздражением обнаружил, что с одной рукой ему никак не удается толком одеться. Ладно дома он просто накидывал свободные штаны и рубаху, а сейчас он никак не мог нацепить тяжелые золотые украшения, путаясь пальцами здоровой руки в цепочках, а когда пытался завязать шелковые ленты на рубашке, они норовили выскользнуть из ладони, отчего Кавех ругался сквозь зубы.

Аль-Хайтам стоял в дверях комнаты и с досадой наблюдал за его тщетными попытками самостоятельно управиться с одеждой. Наконец, утомленный этим зрелищем, он в два широких шага оказался рядом и довольно резко — что вышло случайно — взял трясущегося Кавеха за плечо.

— Оставь, давай я, — проронил он, встретившись с полным удивления взглядом.

Не дожидаясь ответа, аль-Хайтам ловко завязал ленты, скользнув глазами по слишком откровенному вырезу на рубашке. Кавех затаил дыхание, чувствуя, как по коже бегут мурашки от этого изучающего, почти осязаемого взгляда. Аль-Хайтам прижался ненадолго, накидывая на него кушак, не позволяющий полам рубашки болтаться, а потом скользнул рукой по все еще обнаженному бедру, заставив вздрогнуть.

Завязав последний узел, ученый вдруг притянул раскрасневшегося Кавеха за запястье к себе вплотную. Тот сдавленно охнул и попытался вырваться, упираясь захваченной рукой, смущенный внезапной сменой обстановки — они давно не были так близки, и вообще, что это нашло на аль-Хайтама? Тот же слегка нахмурился, а потом отвел руку Кавеха в сторону и другой властно прижал его к себе за талию.

И впился в губы жадным, почти болезненным поцелуем, притискивая его тело к своему с такой силой, будто желал впаять их воедино навечно. Было немного больно, потому Кавех попытался высвободиться, захныкав протестующе, словно раненый котенок — что это такое? А потом, это переросло в яростную схватку — Кавех, взбудораженный, перехватил инициативу, вталкивая свой язык в рот аль-Хайтама, их зубы столкнулись в борьбе за главенство. Они сражались языками, кусая, толкаясь, пытаясь одолеть и подчинить друг друга. Раздражение смешалось с диким, неутолимым вожделением.

Оторвавшись на миг, аль-Хайтам прошептал на ухо Кавеху хриплым, низким голосом:

— Знаешь, Кавех, — сделал движение бедрами, притираясь к чужому возбуждению сильнее, — штаны теперь можно и не надевать.