Глава 16. Милосердие сильнее злости (2/2)

— Тогда я буду молчать.

Юноша сжал его ладонь и, благодарно улыбнувшись, покинул комнату.

Аданэй посчитал, что такое разрешение вражды с Рэме будет даже лучше. Если мерзавку успокоит его проигрыш — то и хорошо, и пусть. Потом, если он достигнет желаемого, это будет уже совершенно не важно.

Он закрыл глаза и постарался расслабиться, но боль в спине никак не утихала. «Хоть бы сознание потерять, что ли, — думал он. — Мука невыносимая».

Лекарь, как и обещал, пришел через день.

— Никогда такого не видел… — пробормотал он, разглядывая спину Аданэя, которая все еще сильно болела, но уже не так невыносимо, как вчера и позавчера.

— Что-то не так? — забеспокоился Вильдэрин.

— Многое не так… Я ни разу не видел, чтобы подобные рассечения так быстро затягивались, — протянул господин Дриман и обратился уже к самому Аданэю: — Скажи-ка мне, парень, а остальные шрамы на твоем теле от каких ран остались? И долго ли длилось заживление?

— В основном от плетей, от кнута, — ответил он. — Я не помню точно, как долго они заживали.

На самом деле довольно быстро, чему он сам, помнится, удивлялся. Но лекарю решил об этом не рассказывать, а то неизвестно, к чему приведет любопытство ученого мужа. Если начнет осматривать его внимательнее, то наверняка отличит шрам, оставшийся от удара мечом, от всех прочих. А если об этом узнает и царица, то неизвестно, какие мысли родятся у нее в голове.

— Хм… хм… любопытно, — приговаривал Дриман, осматривая его спину и накладывая мазь, но уже не прикрывая кожу тканевыми лоскутами. — Как на кошке заживает, ну надо же. И это всего два дня минуло. Поразительно! Если так и дальше пойдет, то шрамы останутся не страшнее тех, что уже есть. Думаю, на днях можно будет снять швы. Повезло тебе, парень, со здоровьем. Обычно подобные рассечения затягиваются долго и мучительно и оставляют грубые уродливые рубцы. — Он поднялся со стула и повернулся к Вильдэрину. — Загляну еще раз через пару дней. А пока пусть поменьше двигается и побольше ест. И вот, держи свежеприготовленную мазь. — Он протянул юноше плотно закрытый керамический горшочек и, попрощавшись, ушел.

— Вот видишь, Айн, как славно! — воскликнул Вильдэрин, глядя на него сверху вниз. — Ты быстро идешь на поправку. Скоро опять начнешь шататься по дворцу и творить глупости. Если, конечно, твой мудрый друг тебя не остановит, — рассмеялся он и, довольный, ушел в музыкальную комнату, где, кажется, отрабатывал очередной танец.

Аданэй приподнялся на локтях и осторожно, стараясь не повредить шелковые нити, стягивающие края ран, сел на диване: он просто-напросто уже не мог валяться на животе. Сидеть тоже оказалось не слишком-то удобно и весело, но все-таки это была смена положения, и можно было, по крайней мере, смотреть в окно, что он и сделал. Там моросил дождь, растекаясь по мутному стеклу, но если постараться, получалось увидеть в расплывчатых водных струйках чьи-то лица и даже целые города. Хоть какое-то развлечение.

***

Ниррас забрал Аданэя через неделю. Ему связали руки и посадили в четырехколесную повозку позади военного советника. На его вопрос, зачем связывать, мужчина ответил, что в глазах правительницы и ее приближенных Айн не считается невольником, заслуживающим доверия. Вот если бы куда-то везли Вильдэрина или Рэме, то эти двое сидели бы свободно, ведь им точно сбегать незачем.

Возница пустил коней рысью по широкой главной дороге, вдоль которой росли бутылочные деревья, а за ними виднелись светлые богатые дома. Впрочем, Аданэй немногое успел рассмотреть — жилище Нирраса находилось поблизости от царского дворца, а потому добрались до него слишком быстро.

Столичный дом военного советника удивил Аданэя — слишком скромный, невзрачный для такого важного человека. Вытянутое каменное строение всего в один этаж скрывалось за каменным же забором и деревянными воротами. Между забором и жилищем не били фонтаны, не красовались изваяния, не росли цветы и садовые кустарники с деревьями. Вместо них раскинулась пыльная воинская площадка и пролегала к крыльцу присыпанная гравием дорожка.

Внутри дом тоже выглядел полупустым. Внешне неприглядная, хоть и добротная мебель занимала только часть приемной залы: скамья, пара стульев, низкий диван и стол с книжным шкафом. Вместо изящных канделябров здесь стояли широкие бронзовые подсвечники. В углу виднелся открытый сундук, в котором беспорядочной кучей лежали книги, свитки и карты.

Аданэй скользнул взглядом в смежную комнату за приоткрытой дверью. Разглядел только приземистую кровать и серое суконное покрывало на ней.

Сначала он удивился скупой обстановке и лишь затем понял: Ниррас, судя по всему, относился к той части воинской знати, которая в пику «придворным неженкам» презирала роскошь и всячески это подчеркивала. Вильдэрин рассказывал ему про таких людей, характеризуя их как странных.

Слуги и невольники, вышедшие встречать хозяина, тоже выглядели соответствующим образом: простые люди в самой простой одежде — шерстяной и посконной. Ничего общего с утонченными прелестницами и красавцами, которыми полнился царский дворец.

— Отведите этого раба в подпол, — велел Ниррас.

Он подтолкнул его в спину, отчего Аданэй чуть не взвыл: затянувшиеся раны все еще болели. Один из слуг военачальника — высокий курносый мужчина — схватил его за плечо и увлек за собой к двери, за которой находилась кладовая, а в полу, под тяжелой деревянной крышкой, уходила вниз крутая, почти отвесная лестница. Со связанными руками Аданэй чуть не навернулся на ней.

Внизу слуга запалил от факела лампу и подвесил ее на крюк на стене. Теперь можно было лучше разглядеть подпольное помещение, которое, впрочем, мало отличалось от увиденного наверху. Здесь стояла скамья, стол и два стула, а также узкая деревянная кровать, сейчас пустая, голая — ни тюфяка, ни покрывала.

Аданэй уселся на нее и принялся ждать Нирраса, ругаясь про себя, что тот так и не догадался развязать ему руки.

Наконец под тяжелыми шагами заскрипела лестница, и военный советник, плотно закрыв крышку над головой, спустился вниз.

— Может, развяжешь? — сходу спросил Аданэй.

Мужчина без слов снял — не разрезал — стягивающие его запястья веревки. Затем опустился на стул напротив.

— Что, сильно тебе досталось? — спросил он, намекая, видимо, на порку кнутом. В голосе, впрочем, не звучало никакого сочувствия.

Аданэй пожал плечами.

— Спасибо Вильдэрину, иначе могло быть и хуже.

Ниррас фыркнул:

— Спасибо мне, а не Вильдэрину. По чьему, ты думаешь, поручению, мальчишке сообщили, что тебя собрались пороть? Я ж так и знал, что этот малохольный побежит тебя спасать. И гляди-ка, не ошибся.

— Так тот рыжий стражник, который ему рассказал, твой человек? — осторожно уточнил Аданэй.

— Аххарит? Обычный стражник, — буркнул, отмахнувшись, мужчина. — Как и все. Просто под руку попался именно он. Вот я и велел ему, чтобы невзначай донес до щенка нужное сообщение.

— Что ж, тогда спасибо и тебе, — склонил голову Аданэй.

— Ладно, давай ближе к делу. У меня здесь толстые стены и потолок, нас не подслушают. Нам надо решить, какие сведения дать царице, чтобы она удостоверилась, что ты будешь для нее исключительно полезен. И одновременно надо подогреть ее к тебе интерес. Но действовать придется осторожнее, чем раньше. Царица говорила о тебе на совете, и теперь все, в том числе и наши недруги, узнали о твоем существовании.

— На совете? Обо мне?

— Да. Она решила убедиться, что ты именно тот, за кого себя выдаешь. Но тут уж моя задача — убедить ее. Также она считает, что ты должен знать имена выживших противников кхана, вот и приказала тебя расспросить. Даже пытать, если сам не расскажешь. Тут я тоже подготовлен и кое-какие имена мне известны. Но, может, и ты все-таки сможешь еще кого-то подсказать? В конце концов, ты долго жил среди отерхейнской знати, хоть и рабом.

Аданэй все еще не понимал, зачем Ниррас до сих пор так усердно делает вид, будто не знает, что перед ним кханади Отерхейна. Почему не открывает ему до конца их с Гилларой замысла, о котором сам Аданэй узнал от служанки Ли-ли, подслушавшей господ? На эти вопросы у него не было ответа, но пока что он готов был подыгрывать советнику.

— Да, я думаю, кого-то смогу назвать. Мои господа нередко обсуждали при нас самые разные темы. Почему-то они воспринимали рабов как невидимых, глухих и слепых.

— Я такой ошибки не допускаю. И поэтому мы с тобой говорим не там, — он кивнул наверх, — а здесь.

Мужчина пододвинул стул поближе к столу и снял лампу с крюка, поставив ее рядом. Затем достал из перекинутой через плечо тканевой сумки небольшую восковую дощечку со стилосом и подозвал Аданэя, указав на скамью с другой стороны стола.

— Давай, называй все имена, которые знаешь, и опиши всё, что тебе известно об этих людях.

— Ты будешь записывать?

— Ну конечно, дурачок. Или думаешь, что я все запомню? Давай, говори.

— Я могу рассказать лишь о тех, кто поддерживал… Аданэя до того, как Элимер стал кханом. Но я понятия не имею, что они думают сейчас и живы ли вообще.

— Мне нужно хоть что-то. Мы не можем допустить, чтобы тебя пытали, верно? Иначе выболтаешь все и приведешь нас на плаху.

Аданэй собрался с мыслями и начал перечислять былых сторонников, а Ниррас вытягивал из него подробности их жизни, расспрашивая о нравах, связях, слабостях и достоинствах. И если бы советник и впрямь не знал, кто такой Айн на самом деле, то у него неминуемо возникли бы вопросы, откуда рабу известно столь многое.

Все записав, Ниррас пробормотал:

— Вот и хорошо, вот и ладненько. — Завернув восковую табличку в тряпицу, он засунул ее обратно в сумку и откинулся на спинку стула. — Теперь давай поговорим, как тебе поскорее попасть к ней на ложе.

По-прежнему не слишком понимая, зачем это вообще нужно, Аданэй не терял надежды избежать этой части замысла.

— Господин Ниррас, послушай, — заговорил он, стараясь придать голосу убедительности, — это ведь самая бесполезная часть задумки и самая рискованная. Вы с госпожой Гилларой хотите, чтобы в определенный момент я оказался рядом с Великой и вложил ей в голову какую-то нужную мысль, так? И за это я стану свободным и получу в жены знатную иллиринку, верно? Но ведь для этого мне необязательно делаться наложником царицы. Она приблизит меня и так, просто чтобы побольше узнать об Отерхейне.

Чем дольше говорил Аданэй, тем сильнее хмурился Ниррас. Наконец не выдержал и гаркнул:

— Довольно! Ты не настолько для нее значим, чтобы суметь что-то ей внушить, не оказавшись в ее постели. Поэтому делай что говорю. И не смей затевать никакую подлость за моей спиной!

— Ну что ты, подлость у нас с тобой общая, — съязвил Аданэй.

Мужчина пропустил это мимо ушей.

— Слушай: ей нравится потакать желаниям своих любимцев. Этот щенок, — он махнул рукой куда-то в сторону, — давно мог бы получить что угодно, если б только захотел и не был бы настолько зелен и наивен. Хотя с течением времени, пожалуй, даже он сообразил бы… Можно сказать, нам повезло, что он пока еще пустоголовый юнец, а ты уже привлек внимание царицы. Это хорошо.

— Это не то внимание, на которое я рассчитывал. Вообще-то сначала она хотела отдать меня своей рабыне, а потом приказала высечь.

Ниррас по-своему истолковал его слова.

— Рэме хотела отдать? Вот видишь, я же говорю: она обожает потакать своим любимцам. Вот и стань им. И сейчас, когда она тебя заметила, и ты больше не невидимка, пришла пора избавиться от мальчишки.

— Что?! — от неожиданности Аданэй вскочил с места. — Нет, не смей его трогать!

— Успокойся, ну! — прикрикнул мужчина, тоже поднимаясь со стула. — Никто не собирается его убивать, если ты об этом. А то она, чего доброго, еще страдать начнет, и ей станет не до тебя. Мальцу достаточно будет, например, свалиться с лестницы и сломать себе ногу. Так, чтобы какое-то время не мог к ней ходить. Самое страшное, чем ему грозит поломанная нога, — плясать больше не сможет.

— Но для него это важно…

Мужчина будто не услышал.

— Ты станешь трепетно за ним ухаживать и как можно чаще докладывать ей о его состоянии. А там, глядишь…

— Ниррас, — прервал его Аданэй, намеренно упустив обращение «господин», — ты утверждал, что здесь нас никто не подслушает и можно говорить свободно?

— Верно, — недобро прищурившись, бросил мужчина, от которого, похоже, не ускользнуло отсутствие нужного обращения.

— В таком случае я запрещаю тебе трогать Вильдэрина. Вообще.

Советник округлил глаза и даже отшатнулся, потрясенный. Потом расхохотался с издевкой и гаркнул:

— Ты?! Запрещаешь?! Или забыл, кто ты, а кто я?! Еще раз такое услышу, отправишься подыхать в тот карьер, из которого тебя вытащили! А на твое место я найду еще с десяток смазливых степняков, уяснил? Ишь! Нахальный сучонок! Да кто ты такой, чтобы мне указывать?

— Дадут боги, твой будущий повелитель, — негромко ответил Аданэй, вскинув подбородок и с вызовом глядя на Нирраса. — И ты об этом знаешь. Но раз у тебя на примете есть еще с десяток отерхейнских кханади, то, конечно, можешь отправить меня обратно на каменоломню.

Советник как-то разом притих, качнул головой, отвел глаза, затем снова посмотрел на него. И усмехнулся:

— Что ж. Аданэй Кханейри, значит. И давно ты понял, что мне это известно?

— Давно. Еще там, у Гиллары. И я знаю, что вы с ней задумали на самом деле: я и Аззира должны стать иллиринскими правителями. Не понимаю только, зачем вы скрыли от меня большую часть этого замысла? Разве у нас не общая цель?

Ниррас пожевал губами, повздыхал и спросил:

— Откуда ты все это узнал?

— Какая разница? — огрызнулся Аданэй. — Подслушал.

— Ладно, — сдался советник, — может, оно и к лучшему. По крайней мере, теперь можно говорить откровеннее. Мы не сказали тебе всего и сразу только из соображений безопасности. Чтобы если вдруг царица начала о чем-то подозревать и решила бы тебя допросить, ты выдал бы только известную тебе часть плана, а не весь план. Впрочем, даже этого было бы достаточно, чтобы обвинить нас с Гилларой в измене. Но хотя бы Аззира в этом случае осталась бы не замешана.

— Я все равно не понимаю, зачем мне становиться царским любовником, но ладно, пусть так. Я постараюсь. А ты поклянешься не причинять вред Вильдэрину. Обойдемся как-нибудь без этого. Но учти: если солжешь, я тебе этого не забуду.

— Хорошо-хорошо, — поморщился Ниррас. — Уж не знаю, отчего тебя, высокородного кханади, так беспокоит этот малохольный раб, но хорошо, клянусь, что не трону его.

— И другим не прикажешь.

— И другим не прикажу, — послушно повторил советник. — Теперь мы можем продолжить?

— Да, конечно. — Аданэй опустился обратно на скамью, а Ниррас на стул. — Чего царица хочет добиться? Междоусобицы в Отерхейне? Ее непросто будет вызвать.

— Ну и что? Сейчас это нужно не нам, а Лиммене. Невелика беда, если у нее ничего не выйдет. Зато потом, когда в Иллирине появится новый царь, а в Отерхейне об этом узнают, — Ниррас усмехнулся, — то междоусобицы там вспыхнут сами собой.

— Я об этом не думал…

— А зря. Думать вообще-то полезно, — подколол Ниррас.

Они беседовали еще около двух часов: и о царице, и об Отерхейне. Он также пытался больше разузнать об Аззире, но советник отделывался общими фразами, что только усугубило подозрения Аданэя по поводу душевного здоровья его возможно будущей жены.

Следующий день он провел в безделье, отдыхая в доме советника. Сам Ниррас до вечера с кем-то тренировался на воинской площадке, а на закате опять связал Аданэю руки, усадил в повозку и предупредил:

— Помни: здесь тебя долго допрашивали, ты еле избежал пыток. Обязательно пожалуйся на это мальчишке. И не забудь притвориться измученным перед царицей, если она вздумает говорить с тобой.

— Да мне и притворяться не придется, — с тяжелым вздохом признался Аданэй.