Глава 11. Может ли дружба прорасти из лжи? (2/2)

— Он ведь уже не в первый раз, — пожала плечами девушка.

— И наверняка не в последний, оттого я и волнуюсь, что… — она хотела продолжить, но закашлялась. Когда же приступ прошел, сказала: — Знаешь что, принеси мне подставку для писем и бумагу с чернилами.

Рабыня кивнула и выскочила в другую комнату, а Лиммена откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Ожидая девушку, она даже успела задремать, но тут же проснулась, стоило той вернуться. Зевнув, царица пристроила на доске лист бумаги, обмакнула перо в чернила и, набросав короткую записку, помахала ею в воздухе, чтобы чернила подсохли. Запечатывать не стала, ведь ничего потаенного в послании не было. В нем Лиммена всего лишь извещала любовника о своем раннем отъезде, а также просила его осторожнее выбирать пути для вечерних прогулок.

— Все, ступай, — велела она девушке, вручая записку. — Отнеси в его покои.

Как только Рэме ушла, царица перебралась на кровать и ударила в медный диск, висящий у стены над ложем. На звук явились две рабыни: одна принесла воду для умывания, вторая — ночную одежду. Они помогли правительнице подготовиться ко сну, затем погасили свечи и лампы и удалились.

Стоило лечь, как снова одолел кашель — так случалось почти каждую ночь. Только спустя полчаса мучений удушающий приступ наконец отпустил, и ей удалось уснуть.

***

Вернувшись к своим покоям далеко за полночь, Вильдэрин отцепил от пояса маленький медный ключ и в полутьме попытался нащупать им замочную скважину. Аданэй подсветил отверстие, поднеся ближе масляную лампу, которую до этого снял с крюка на стене. Наконец ключ, тихо клацнув, провернулся, и дверь открылась. Юноша сразу прошел вглубь комнаты, на ходу скинув плащ, Аданэй шагнул следом, освещая путь — и наткнулся взглядом на сложенный вчетверо лист бумаги, лежащий у порога. Нагнувшись, он поднял его, развернул, а после протянул Вильдэрину.

— Какое-то послание. Наверное, кто-то просунул под дверь, пока нас не было.

— Давай сюда. — Юноша забрал у Аданэя и письмо, и лампу, расположив и то, и другое на столе. Пробежавшись взглядом по строчкам, смял записку в руке и простонал: — Проклятье! На рассвете!

— Что случилось?

На самом деле Аданэй уже знал, что случилось. Успел прочесть, но виду не показал: пусть Вильдэрин и дальше думает, что его слуга не умеет читать по-иллирински, только говорить. Почему он когда-то сделал такой вывод, Аданэй понятия не имел, но разубеждать не спешил, ведь, скорее всего, именно благодаря этому предположению юноша не слишком-то прятал от него свою нежную переписку с царицей.

— Да в общем-то ничего страшного не случилось, — вздохнул юноша, падая на диван, — просто я узнал, что царица уезжает не днем, а на заре. Это значит, что если я хочу ее застать, мне проще не ложиться спать совсем, — он с тоской глянул в темноту за окном, — чем пытаться встать до рассвета.

— Великая уезжает? — Аданэй зажег от огня лампы еще два светильника и опустился на стул напротив Вильдэрина.

— К счастью, ненадолго. Но я все равно хочу и должен проводить ее. Просто я думал, что это случится среди дня, и завтра я успею написать ей до ее отъезда. Но раз так… то придется написать сейчас.

— Зачем? — не понял Аданэй. — Если ты собрался ее провожать, и вы все равно увидитесь?

Вильдэрин с усмешкой поинтересовался:

— Айн, как, по-твоему, выглядит отбытие правителей из столицы? И каким образом их провожают?

Аданэй не раз видел, как это происходило в Отерхейне. В Иллирине, должно быть, все обставляли еще торжественнее.

— Ты хочешь сказать, что будет свита, гора пышных слов и множество людей?

— Да, и я буду стоять среди этого множества и даже не смогу к ней приблизиться.

Он облизал губы и скользнул взглядом по столу, на котором горела лампа, подсвечивая кувшин с разбавленным вином и скомканную в сердцах записку.

— В таком случае зачем лишать себя сна? — Аданэй дотянулся до кувшина и, плеснув вина в кубок, протянул его юноше.

— О, спасибо, меня как раз мучила жажда, — с благодарностью и удивлением заметил Вильдэрин. — Как ты догадался?

— Я наблюдательный, — пожал плечами Аданэй, возвращаясь на место. — Может, тебе и не стоит туда идти?

— Но я хочу. Пусть и не смогу приблизиться и сказать хоть слово, но в конце, перед тем как сесть в колесницу и уехать, я знаю, что она отыщет меня взглядом и улыбнется. И этот взгляд, и эта улыбка будут предназначены именно мне. Мне одному.

Он отпил из кубка, глядя куда-то мимо Аданэя, потом очнулся и попросил:

— Можешь принести мне чернила и все остальное?

— Конечно, — ответил Аданэй, понимая, что раз Вильдэрин спать не будет, то и ему, скорее всего, не придется.

Правда, точно так же он понимал, что как только юноша получит чернила и бумагу, то не станет удерживать его и заставлять бодрствовать. Однако Аданэй уже и сам передумал идти спать, опасаясь упустить что-нибудь важное. Например, той минуты, когда послание будет написано и потребуется его доставить. Лучше, чтобы юноша не сам понес записку, а поручил это Айну — тогда получится ее прочесть.

Вильдэрин устроил на коленях доску и в задумчивости прикусил кончик пера.

— Тебе еще чем-нибудь помочь? — спросил Аданэй.

— Нет-нет, Айн, можешь идти. — Он выпустил кончик пера из зубов и теперь постукивал им по доске. — У тебя, наверное, глаза слипаются. Как, впрочем, и у меня, но ты вовсе не обязан страдать вместе со мной.

— Да ладно уж, пострадаю, — махнул рукой Аданэй, пересаживаясь со стула на мягкие подушки на полу возле дивана. — Если тебя вдруг сморит, и ты проспишь отъезд царицы, то, подозреваю, еще не один день будешь себя винить. А так я тебя разбужу. В любом случае вдвоем надежнее: можно скоротать время за болтовней, и тогда хоть кто-нибудь из нас да выдержит до рассвета.

— Я ценю твое расположение ко мне, Айн, и твою помощь, — серьезно произнес Вильдэрин, отрывая взгляд от бумаги. — Правда. Я хотел, чтобы ты знал об этом.

— Я знаю, — с той же серьезностью ответил Аданэй. — Я тоже ценю твое отношение ко мне.

Юноша улыбнулся и, ничего не ответив, снова уткнулся в лежащий на доске лист бумаги, раздумывая, что написать. Когда он закончил, то свернул послание и обвязал тонким шелковым шнуром.

— Мне отнести? — спросил Аданэй, протягивая к нему открытую ладонь, и Вильдэрин, чуть посомневавшись, вложил письмо в его руку. — Отдать стражу-привратнику?

— Ни в коем случае! — воскликнул юноша. — Вдруг он прочтет, а я бы этого не хотел. Отдай Рэме, как обычно.

— Тогда почему ты не боишься, что Рэме может прочесть?

— Рэме? Это не страшно. Да и вряд ли ей любопытны мои послания, она и так знает обо мне очень многое, как и я о ней. И если надо, мы всегда можем спросить о чем-то друг друга напрямую. Мы ведь знакомы с самого детства, но при этом — или именно поэтому — малоинтересны друг другу.

— Ладно. Только она ведь наверняка сейчас спит.

— Не уверен. К тому же у нас с ней договоренность, что мы тревожим друг друга в любое время, если дело касается царицы.

Аданэй кивнул и, пообещав скоро вернуться, вышел за дверь. Поднявшись по винтовой лестнице, он двинулся по коридору, ведущему к царским покоям, но не дошел до них, а остановился подле ниши с одной из многочисленных статуй, ярко освещенной лампами. Там он аккуратно снял шелковый шнурок со скрученной записки и развернул ее, готовясь прочесть. Тут и услышал издевательски-вкрадчивый мужской голос:

— И что же здесь делает раб в такое время? И что это у него в руках?

Откуда взялся этот рыжеволосый стражник, из какого темного укрытия вынырнул, Аданэй так и не понял.

— Так что это? — повторил иллиринец и протянул руку. — Давай сюда.

— Не могу, господин. Это послание для повелительницы.

— Вот как? От кого же? — все так же вкрадчиво спросил стражник, надвигаясь на него. — И почему в таком случае ты его читаешь?

— Потому что… эта записка… она от меня, я всего лишь ее перечитывал, — не придумав ничего лучше, соврал Аданэй.

— Правда? Насколько я помню, у единственного раба, которому позволено писать повелительнице, — стражник кивнул куда-то в сторону, — волосы немного темнее. А ты вроде бы его слуга.

Аданэй старался держать себя в руках, но чувствовал, как земля уходит из-под ног: еще чуть-чуть, и стражник донесет на него либо Вильдэрину, либо еще кому.

— Да, мне не позволено ей писать, но я… все-таки написал.

— Любопытно… А твой господин знает, что ты хочешь занять его место подле владычицы? — с обманчиво-мягкими нотками протянул мужчина.

«И откуда ты такой омерзительно-догадливый взялся?» — подумал Аданэй, а вслух возмутился:

— И мысли такой не было! Я не по своему почину написал, мне приказали.

— Кто? — резко спросил стражник, голос которого враз утратил мнимую мягкость.

«Прости, Ниррас, — мысленно обратился Аданэй к советнику, — но иначе мне не выкрутиться. А ты что-нибудь да придумаешь…»

— Мне велел военный советник — господин Ниррас Таннеха. — Велел написать и передать царице через ее служанку.

Стражник прищурился, пристально и с подозрением уставившись на него, но Аданэй не опустил взгляда.

— Осторожнее, раб, — тихо сказал мужчина, хватая и подтягивая его к себе за ошейник. — Я этим же утром выясню, правду ли ты говоришь. И если лжешь, лично спущу с тебя шкуру, понял?

— Конечно… господин, — выдавил Аданэй. — Я не лгу. Сам спроси Нирраса, приказывал ли он что-то рабу Айну. Айн — это я.

— Знаю, — усмехнулся стражник. — Я всех вас знаю в лицо. Пока что можешь идти куда шел. Но молись всем богам, чтобы советник подтвердил твою историю.

Он развернулся и пошел прочь. Несколько мгновений факелы отбрасывали свет на его фигуру, красными всполохами играли в рыжих волосах, потом силуэт растворился в другом конце коридора. Аданэй выдохнул. О том, чтобы читать записку, он теперь и не думал. Подрагивающими, непослушными пальцами свернул ее, кое-как заново обвязал шнурком и помчался к царским покоям, где рядом, дверь в дверь, находилась комната Рэме.

Страж-привратник посмотрел на него с легким удивлением, но ничего не сказал, он привык видеть его здесь: прислужник Айн часто приходил к служанке Рэме с посланиями, хоть раньше и не посреди ночи.

Аданэй постучал к девушке, будучи уверен, что она спит и не откроет, и тогда придется стучать громче. Однако она открыла почти сразу. Одетая в шелковую ночную тунику, девушка, тем не менее, сонной не выглядела, разве что темно-русые волосы были слегка взъерошены, как если бы она только что поднялась с ложа.

— Айн? Что ты здесь…

— Послание для Великой.

Он хотел вручить ей записку и сразу уйти, но Рэме вместо того, чтобы взять ее, сомкнула пальцы на его запястье.

— Заходи! — сказала она, втаскивая Аданэй в комнату, тускло освещенную тремя свечами в канделябре. — Вот теперь давай. — Закрыв дверь, она забрала послание и вложила в узкую резную шкатулку на полке над кроватью.

— Я боялся, что ты уже спишь, — признался Аданэй.

— Смеешься, что ли? Завтра все выспимся, — фыркнула девушка. — Великая на заре уезжает, неужели ты думаешь, что кому-то из ее ближайших слуг удастся этой ночью поспать? Надо перепроверить множество мелочей, да и вообще… Заметь, даже ты не спишь. И Вильдэрин тоже, верно? Хотя он-то даже не совсем слуга.

Аданэй припомнил времена, когда был наследным кханади и куда-нибудь уезжал. Даже если его отъезд получался срочным, неожиданным и ранним, к нему всегда все было готово: кони и повозка, любимая одежда и оружие, свита и слуги, а также множество безделиц, о которых так сразу и не вспомнить. И никогда его не волновало, что рабы и прислужники суетились всю ночь, чтобы все предусмотреть, ему просто в голову не приходило думать об этом. Кто же мог знать, что однажды он сам окажется без малого на их месте.

Рэме указала на низкий табурет с мягким сиденьем.

— Присаживайся, Айн. У меня есть немного времени. Хочешь вина? Или, может, лучше налить тебе лимонный щербет?

— Мне надо вернуться к Вильдэрину, — ответил Аданэй, немного удивленный внезапным приглашением, — но спасибо.

— Уверяю, как только ты ушел, Вильдэрин схватился за свою лиру или флейту и теперь грустит и играет, играет и грустит, — рассмеялась Рэме и, достав из деревянного шкафчика в углу комнаты высокие кружки, разлила в них щербет из кувшина. — Так что ты, мой хороший, ему сейчас не нужен.

— А тебе я сейчас зачем? — поинтересовался Аданэй, все-таки опускаясь на табурет.

Рэме протянула ему кружку с холодным сладким напитком и уселась, скрестив ноги, на разобранную кровать.

— Сам догадаешься? — спросила она, чуть склонив голову набок. В шелковой белой тунике, посреди темнеющих разноцветных одеял, она выделялась, как цветок лотоса в ночных водах.

— Нет. Ты мне скажи, — обронил Аданэй, хотя, конечно, уже догадался. Слишком уж игривым стал ее взгляд и пленительной — поза.

— Тогда садись ко мне поближе, вот сюда, и я прошепчу тебе на ухо.

Рэме провела ладонью по месту рядом с собой, будто лаская, и говорила протяжным, негромким, низким голосом. Эту интонацию и эти слова сложно было спутать с чем-то иным — так звучало приглашение предаться любовным утехам. И в других обстоятельствах Аданэй с готовностью предался бы им, тем более что эта бесстыдная девчонка была по-настоящему соблазнительна и смотрела так заманчиво, что сложно устоять. Однако в его случае подобные забавы мешали достижению цели, к которой он стремился. Не то чтобы за несколько месяцев он приблизился к этой цели хоть на шаг, но связь с рабыней могла навсегда закрыть даже малую возможность подступиться к царице. Лиммена вряд ли посмотрит на мужчину, который до этого был любовником ее служанки.

Аданэй отставил ополовиненную кружку с щербетом на прикроватный сундук и, поднявшись с табурета, медленно склонился над девушкой, призывно смотря ей в глаза. Легко касаясь, обвел костяшками пальцев овал ее лица, а большим пальцем приласкал полуоткрытые губы, нежно заправил за ухо вьющуюся прядь волос. Рэме запрокинула голову, издав тихий стон, и прикрыла веки, готовая отдаться. В этот момент Аданэй отстранился и совершенно будничным, даже сухим тоном сообщил:

— Я бы послушал, но у меня нет на это времени. Может, в другой раз.

На лице Рэме сначала отразилось недоумение, а потом она прищурила глаза и процедила:

— Осторожнее, Айн, радость моя. Игры со мной могут быть опасны.

— Что ты, какие игры? — Он небрежно пожал плечами. — Я же сразу сказал, что мне нужно вернуться к Вильдэрину. Спасибо за щербет. Доброй ночи.

Девушка ничего не ответила, только проводила его недобрым взглядом, Аданэй же, оказавшись за дверью и пройдя дальше по коридору, привалился к стене и легонько стукнулся об нее головой.

«Полудурок! — обругал он себя. — Нет, полный придурок!»

Он ведь сознавал, что не стоит вступать в любовную игру со служанкой царицы. Благо, что от «любовной» он кое-как удержался, а вот от игры, увы, нет. Сначала поощрил девушку, а потом пренебрег ею, выказав пренебрежение. Зачем он так поступил? Потому что привык? А ведь вместо этого мог без затей и риска изобразить ничего не понимающего дурачка. Тогда она не затаила бы обиду, а сейчас кто знает… С приближенной служанкой правительницы и впрямь стоило быть осторожнее, это не безобидная добренькая Ли-ли и не его былые наложницы, полностью зависящие от его воли. У Рэме же за вкрадчивым поведением и медоточивым голоском угадывался довольно суровый нрав.

Только спустившись на свой этаж, Аданэй немного успокоился, решив, что попробует завтра же найти слова, чтобы, с одной стороны, извиниться перед девушкой, а с другой — не вызвать у нее повторного интереса.

Вернувшись в покои, он не обнаружил Вильдэрина: его не было ни на диване, где он любил сидеть, ни в кровати, ни у зеркала, а из трех светильников остался лишь один. Зато из-за прикрытой двери музыкальной комнаты доносилась красивая печальная мелодия. Выходит, Рэме действительно неплохо знала юношу, раз предугадала это. Аданэй тихо, стараясь не отвлечь его, вошел в комнату. Вильдэрин сидел в ее глубине на невысокой короткой скамье и перебирал струны лиры. Свет двух ламп освещал его лицо и фигуру, подставку с несколькими видами флейт и стойку с разнообразными струнными инструментами слева.

Увидев прислужника, юноша едва заметно улыбнулся уголками губ, кивнул на гору из подушек у одной из стен и тут же забыл о нем, снова погрузившись в музыку.

Спокойная минорная мелодия убаюкивала, и Аданэй сам не заметил, как на этих же подушках и уснул. Проснулся, когда Вильдэрин коснулся его плеча.

— Айн, перебирайся на кровать, уже утро.

— Утро? — вскочил он, протирая глаза. — Проклятье! Я должен был проследить, если ты вдруг заснешь, а вместо этого сам уснул.

— Если бы я почувствовал, что засыпаю, то разбудил бы тебя. Но все в порядке, правда. Я иду провожать царицу, а ты иди досыпай.

Аданэй глянул за окно, где и впрямь брезжил рассвет, затем посмотрел на юношу — тот уже был красиво одет, причесан и накрашен.

— И когда ты только успел? — пробормотал он, мотнув головой.

Вильдэрин ответил ему непонимающим взглядом, но пояснять Аданэй не стал. Покачиваясь спросонья, поплелся в свою комнатушку и там, рухнув на ложе, тут же снова заснул.

***

Ниррас только-только продрал глаза и, позевывая, вышел из спальной комнаты в приемную, как раздался стук в дверь. Советник гаркнул:

— Кто там?! — и, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

На пороге стоял Аххарит, как всегда невозмутимый.

— Чего тебе? — пробубнил Ниррас.

— Может, впустишь для начала?

Ниррас со вздохом шагнул в сторону, пропуская стражника. Закрыл дверь и повернулся к нему.

— Так зачем явился?

— Хотел кое о чем спросить и кое-что уточнить.

— В такое время? Мне еще царицу провожать. До полудня не терпит?

— Возможно, терпит, а может, и нет. Зависит от твоего ответа, поэтому лучше сразу.

— Ладно уж, выкладывай.

Аххарит неторопливо прошел вглубь покоев и уселся на скамью.

— Не тяни, сожри меня бездна! Я спешу! — воскликнул советник, которого наглость рыжего мальчишки и возмущала, и восхищала одновременно.

— Скажи, было ли такое, что накануне ты велел какому-нибудь рабу написать и передать послание для Великой?

— Что? — не понял Ниррас. — Какое послание?

— Ясно, — кивнул Аххарит, поднимаясь со скамьи. — Ты только что ответил на мой вопрос. А с лживого дурня я шкуру спущу, как и обещал. Он мне все расскажет. Только сначала Юккену доложу.

— Подожди-подожди, — замахал руками Ниррас. — С кого ты там шкуру спустишь? Давай по порядку. Что за раб, что за послание, и какое отношение все это имеет ко мне?

— Так у тебя уже появилось время выслушать?

— Да, если прекратишь тянуть кота за хвост! — прикрикнул советник, усаживаясь за стол. — Я слушаю. Только коротко и по сути.

Аххарит снова опустился на скамью и, пожав плечами, заговорил:

— Ночью я патрулировал коридоры на царской половине и наткнулся на раба. Он читал некую записку и сказал, что она для царицы. Я заподозрил неладное и уже хотел отобрать и посмотреть, что в письме, однако он сослался на тебя. Якобы это ты поручил написать и передать послание. — Аххарит пронзил его въедливым взглядом. — Вот я и пришел выяснить, так ли это. А то как бы чего не вышло.

— Что за раб? — нахмурился Ниррас. — Он тебе знаком?

— Я его видел. Он прислужник этого юнца, любовника царицы.

— Айн? Убью мальчишку… Хорошо хоть, что на него наткнулся ты, а не кто-то еще.

— Так ты его знаешь, господин советник?

— Знаю… Вот что, Аххарит, ты в это дело не лезь. — Ниррас пересел ближе и похлопал его по плечу. — Оставь этого Айна в покое и ничего не докладывай Юккену. Просто выполняй работу стражника, большего от тебя сейчас не требуется.

— Я и выполняю работу стражника, если ты не заметил, — фыркнул Аххарит. — Проявил бдительность. А вот ты чего-то темнишь…

— Я перед тобой что, оправдываться должен?

— Я задал простой вопрос. Не хочу, чтобы мое бездействие нанесло вред Иллирину.

— Да я с ума с вами сойду! Что с тобой, что с этим Айном! — воскликнул Ниррас, воздевая руки к небу. — Послушай меня: все, что я ныне делаю или не делаю, идет на благо стране. Ты же не хочешь увидеть на троне дурочку-Латтору? То-то и оно. Поэтому пока что забудь об этом рабе. Никакое послание я ему, конечно, не поручал: видимо, парню просто ума не хватило придумать отговорку поубедительнее. Но сейчас это неважно.

— Почему?

— Потому что он нам нужен. Нужен Иллирину.

— Вот как… — протянул Аххарит. — Интересно…

— Хватит копаться в этом! От тебя сейчас требуется безоговорочное доверие и преданность, иначе ничего не выйдет. Если ты не готов довериться, то мне придется искать кого-то другого.

— Не беспокойся, господин советник, я верю тебе. Считай мои вопросы… — Аххарит помедлил и усмехнулся, — обычным любопытством.

— Надеюсь, что это так. Но в дальнейшем, пока я не прикажу обратного, интересуйся только своими непосредственными обязанностями. Юккен, кстати, скоро подаст в отставку, и тогда ты…

Аххарит прервал его:

— Если бы меня интересовали только мои обязанности, то я не заметил бы, что за тобой следят. Так что будь осторожнее.

Ниррас не выдал удивления и спросил:

— Кто?

— Советник Кхарра. Не он лично, разумеется, а один из рабов по его приказу.

— И как ты это заметил, откуда узнал?

— Я внимательный, к тому же мы, стражники, многое видим. Ну и еще я нанял человека, чтобы он следил за тем, кто следит за тобой. Можешь не благодарить, я сделал это все из того же любопытства.

— Все равно спасибо… — пробормотал советник. — А ты далеко пойдешь. Если не споткнешься, конечно, и если это твое… любопытство не обернется лихом.

— Не беспокойся. При необходимости я могу быть слепым, глухим и бестолковым.

— Вот и хорошо, — благосклонно улыбнулся Ниррас. — А насчет слежки: я буду очень признателен, если твой человек продолжит следить за тем, кто следит за мной. А потом ты будешь мне докладывать.

— Договорились, — бросил Аххарит и поднялся со скамьи. — Я могу идти?

— Конечно. И умоляю — что бы ни делал Айн, сообщай мне, но не чини преград ему.

— Постараюсь, хотя это нелегко.

— Что сложного?!

Аххарит скривил губы в ухмылке.

— Не знаю. Меня чем-то смутно раздражают ублюдки вроде него. Наверное, потому что я и сам ублюдок.

Ниррас хохотнул, но вмиг посерьезнел и нахмурился:

— Айн необходим нам, и его враги — наши враги. А его друзья… — тут он запнулся и продолжил уже не так уверенно: — Вообще-то его друзья тоже наши враги…

— Я понял, господин советник. Я все понял. — Аххарит отвесил быстрый поклон и шагнул к выходу.

Закрыв дверь за негаданным посетителем, Ниррас вернулся в спальную комнату, где облачился в торжественные одежды, опоясался ритуальным мечом, надел печатный перстень советника и повторил про себя церемониальную речь, однако мысли его блуждали далеко от предстоящего действа. Он задавался вопросом, удалось ли соглядатаю Кхарры что-то выяснить, и вспоминал, что опасного делал в последние несколько недель. Ничего особенного не вспомнил и успокоился. Гилларе давно не передавал вестей, с Хаттейтином наедине тоже не виделся. Напротив, в последнее время занимался исключительно войсковыми и государственными делами. Но с Кхаррой все равно нужно было что-то решать, такое нельзя оставлять безнаказанным, в раздражении думал Ниррас.