Глава 10. Я скучал (2/2)

— Тебе плохо, — бросила я, все еще напряженно. — Ты сейчас в обморок свалишься.

— Я в порядке. Повернись ко мне.

— Зачем?

— Я хочу поцеловать тебя.

Я повернулась так резко, что на секунду закружилась голова. Он улыбнулся.

— Ты улыбаешься по-другому, — подумала и сказала я одновременно, чтобы не передумать. — Оттуда и знаю.

Улыбнувшись еще шире, он вновь коснулся подушечками пальцев моего лица и затронул уголок губ. Слегка опустил глаза, почти осязаемо лаская взглядом мою переносицу, нос, остановился на губах, и я непроизвольно приоткрыла их.

— Ты сказал, что не хочешь делить меня. Его я тоже целовала.

— Когда ты узнала, что нас двое? — спросил он у моих губ и все еще улыбался. Ненормальный.

— Когда я приехала сюда, меня сразу заперли. Он пришел ко мне, и я поцеловала его — думала, что это ты. Тогда он сказал мне. До того момента я считала, что у тебя биполярка.

— Он похож на меня?

— Нет. Иногда он пугает меня.

— Но?

— Я сказала все, что собиралась.

— Нет.

Я раздраженно втянула воздух, подбирала колкость, которая выразит, насколько лучше я знаю то, что собиралась сказать, но мой сердитый взгляд только спровоцировал у него очередную улыбку, и злость куда-то делась.

— Он может быть жестоким, — подумав немного, сказала я. — Знаю, что может. Не сомневаюсь, что он правда убил того генерала, а еще я не сомневаюсь, что тот генерал был не первым. Но он… я…

— Влюблена в него не меньше?

— Я не это собиралась сказать. Я хотела сказать, что он — это…

— Т-ш-ш, — прервал меня Бонт, и я вздрогнула от того, как он произнес это. — Не хочу слышать, — признался он, усмехаясь собственному противоречию.

Руки начали подрагивать, и я вцепилась ими в края подоконника, чтобы немного успокоить. Сглотнула и снова приоткрыла губы, поймала себя на этом и сомкнула их обратно, слегка поджав.

Он подался вперед, но внезапно тихо засмеялся, прикрыл глаза и уперся рукой в подоконник, едва не касаясь моей руки. Не переставая смеяться, он пошатнулся, и я рефлекторно вцепилась в его плечи.

— Бонт, тебе лучше лечь, — сказала я, не отпуская его.

— Знаешь, как я узнал, что ты спала с ним?

Я была голой в его постели? Предположения высказывать я не стала и просто помотала головой.

— Я еще кое-что вспомнил там, в кабинете. — Он замолк, дождался, когда я подниму глаза, поймал мой взгляд и только тогда добавил: — Иногда я слышал тебя. Наверное, это происходит в самые эмоциональные моменты, искаженно, нереально, но я знал, что это ты.

Испытывая смутно знакомое парализующее чувство, я не могла отвести взгляд. Мне хотелось спросить, почему он вообще вспоминает все это, почему именно сейчас, но даже в моей голове эти вопросы звучали… «Бонт, ты же не должен был знать о Мале, почему ты вспомнил именно тогда, когда…» Звучали мерзко. Мы продолжали молчать, мои ладони так и лежали на его плечах, он все еще упирался в подоконник рядом со мной, все еще смотрел мне в глаза, и в мыслях начали мелькать новые вопросы. Звучали они не так мерзко, но были адресованы не ему, а мне самой.

— Ты должна кое-что узнать прежде, чем я поцелую тебя. — Он снова улыбнулся. — Иногда я слышу голоса, это началось еще в детстве. Я думал, что это слуховые галлюцинации, внутренний голос… Таблетки, которые я принимаю, всегда подавляли эти симптомы, и это не становилось проблемой.

— На самом деле это его голос?

Бонт кивнул, не переставая улыбаться.

— Я хочу, чтобы ты узнала две вещи прежде, чем я поцелую тебя.

Он приблизился к моему лицу, так, что задел мой кончик носа своим.

— Я люблю тебя, Вики.

Первое.

Он слегка наклонил голову и приблизился еще немного, так, что я почти ощутила касание его губ.

— Он говорит прямо сейчас. Как думаешь, что он говорит?

Второе.

И он поцеловал меня, больше не спрашивая разрешения. Его движения были нежными, он всегда был нежен со мной, но в этот раз они казались настойчивыми, ревностными. Я вцепилась в него пальцами, которые до сих пор лежали на его плечах, не имея понятия, отталкиваю ли я его или прижимаю ближе. Он целовал меня так мягко и сладко, одними губами, но мне все равно казалось, что попытаюсь отстраниться — и он не позволит.

Может, вы похожи больше, чем я думала.

Он перехватил мои руки и сместил их так, чтобы я обвила его шею. Запустил руку в мои волосы, второй обнял меня за талию, тоже нежно и почти целомудренно. Я сдалась первой и коснулась его языком. Его дыхание сорвалось, поцелуй стал глубже, а рука сильнее сжала мою талию.

Мы замерли, я тяжело дышала и не хотела открывать глаза. Уперлась лбом в его ключицу, скрестив запястья за его спиной, и думала над его последним вопросом, ответ на который не надеялась получить.

— Я рад, что ты оказалась рядом, — сказал он полушепотом. — Если бы не ты… не знаю, как бы я справлялся с этим.

Если бы не я, ты бы очнулся на гауптвахте.

— Зачем ты взял тот пистолет? Ты правда собирался…

— Нет, я не собирался убивать себя. Даже половина жизни лучше ее отсутствия, а спасло бы это кого бы то ни было — слишком спорно для таких решений.

Я убрала руки с его шеи и отстранилась, а Бонт наконец признал свою слабость и полулег на кровать, опершись об изголовье. Я принесла ему стакан воды и села рядом. Он смотрел на пустой стакан, вертел его в руках, а сам погрузился в размышления. О чем ты думаешь, Бонт? О войне, о ее жертвах? Пытаешься осознать свою идентичность? Может, ты вспоминаешь свое прошлое? Наверняка Маль своим существованием ответил на многие вопросы, которые ты задавал себе большую часть жизни. Знаешь ли ты, что делать дальше? Что ты думаешь обо мне? Почему ты сказал, что любишь меня, ведь ты тоже почти меня не знаешь? Скажи мне хоть что-нибудь, Бонт, меня разорвет на куски прямо здесь и сейчас, неужели ты не видишь? Ты слышишь его, слышишь прямо сейчас? Что он говорит тебе?

— Однажды я правда попытался покончить с собой, — наконец сказал он, и я еле сдержалась, чтобы не простонать облегченно от того, что он заговорил. — Я не знал о нем, ни разу не вспоминал моменты отключки до сегодняшнего дня.

— Из-за чего ты вспомнил?

— Не знаю. Может, из-за отсутствия таблеток, может, из-за эмоций, может, из-за тебя… Не знаю, что изменилось сегодня. Но тогда я не догадывался о том, что происходит, и мне было страшно. Мне казалось, еще немного — и я свихнусь окончательно, стану одним из тех психов на улицах. Однажды я признался в этом своей тете, я жил с ней после того, как родители умерли… Не мог довериться врачу, но доверился ей. Она пообещала помочь мне, но… и она умерла. На следующий день.

Глаза защипало, но я сдержала слезы. Мне казалось, я не имею на них никакого права. Сколько ты пережил, Бонт? Сколько человек вообще способен пережить?

— Сколько лет тебе было, когда умерла тетя?

— Шестнадцать. Тот, с кем я должен был остаться один на один после ее смерти… был настоящим чудовищем.

— Что было дальше?

— Я поддался страху. Запланировал, выбрал место… я помню, как почти сделал шаг, но… случился очередной провал в памяти. — Он усмехнулся и изучил стакан еще немного. — Тот год я доучился в старшей школе, Малум делал вид, что меня не существует, и меня это устраивало. Потом я поступил в колледж. Когда вернулся летом, оказалось, что дом больше не принадлежит Малуму, моих вещей в нем тоже нет, а сам он бежал за границу. Новые хозяева дома тактично выставили меня на улицу, но я обнаружил на своем счету достаточно денег, чтобы купить себе жилье в столице. Жить стало немного легче, но я так и не решился признаться врачу во всех симптомах. Может, если бы решился… я бы уже знал. Я боялся врачей с детства. Когда родители умерли, я провел больше двух недель в психиатрической больнице, и это было… — Он долго подбирал следующее слово, и я думала, что он не будет продолжать, но он добавил: — Это было страшно.

— Ты знаешь, что случилось с твоими родителями?

— Их убили. Я знаю, что был с ними, но ничего не помню. — Он нахмурился, посмотрел на меня странным взглядом и спросил: — А ты знаешь?

Сердце начало… продолжило трескаться пополам с характерным звуком, но я не могла обманывать и кивнула. Я понимала, что должна рассказать ему, но забыла, как говорить. Он ничего не спрашивал и снова погрузился в свои мысли, надолго. Захотелось сходить за завтраком. Сходить куда-нибудь.

— Я думаю, что должен остановить его, — сказал Бонт, когда я уже почти решилась отправиться в поисках еды, но забыла, как двигаться. Его слова добили и так, но он посмотрел на меня своим чистым и открытым взглядом, таким, после которого я потащила его из части, рискуя всем, чем можно, понимая прекрасно, что об этом узнает Маль, и это может обернуться мне тем, что меня снова запрут или выгонят из ополчения. — Помоги мне, — попросил он прямо, а мне на секунду захотелось закатить глаза. — Я могу уехать сам, попробовать сбежать, запереться где-нибудь, но… тогда ты не найдешь меня. Прошу тебя, давай придумаем что-нибудь. Пойми меня, Вики, прошу… я не могу участвовать в этом, я не должен.

— Что я могу, Бонт? Я — одна из них, я в ополчении. Я не хочу сбегать.

— Я не знаю! Арендуй какой нибудь дом, оставь мне еды, запри меня в подвале, мне все равно. Я должен остановить его, пусть это бесполезно и не остановит войну, но… не моими руками. Я не могу, Вики. Я не могу.

Хотелось ли мне помочь ему? Черт, конечно, я хотела помочь ему! Самый искренний, спокойный, нежный и внимательный человек, которого я встречала, пережил в своей жизни столько дерьма и совсем не заслужил проснуться однажды в главной роли театра военных действий. Причем театр кукольный, и он в нем далеко не актер.

А еще мне хотелось помочь своим близким, запертым в столице. Хотелось помочь Мими пережить все, что на нее обрушилось. Уговорить мать отказаться от своей извечной борьбы за место под солнцем. Вернуть Дино с войны.

А еще сильнее мне хотелось помочь мятежникам достичь того, о чем мы всегда мечтали.

Они говорили, что для составления плана действий достаточно поставить четкую цель. Ну, давайте, умники, какая у меня цель? Люцифер был прав. И Ребекка, и Маль, и папа… Надо было валить и не лезть.

— Я обещаю подумать над этим, — сказала я. — Давай я все-таки схожу за едой? Я голодна, и у меня сейчас голова взорвется. Говорят, жевать и переживать одновременно невозможно, вот и проверим. А потом вместе успокоимся и обсудим, чем тебе так революция не угодила.

— Я пойду с тобой.

— Полежи лучше. Приходи в себя. Я никуда не уеду, обещаю. Я дойду до местной забегаловки. Десять минут.

***

Я возвращаюсь через десять минут, как и обещала, с коробкой пиццы, каким-то салатом и двумя стаканчиками кофе. Закрыть дверь не хватает рук, и я подхожу к столику, чтобы освободить те, что есть.

Бонт выглядит не лучше, но улыбается мне, и я замечаю, что от его улыбки мне снова становится теплее и легче. Я скучала по твоей улыбке, Бонт.

— Рядовой Уокер, — неприятный голос за спиной.

Бонт подскакивает на ноги и сразу подходит ко мне. Я мотаю головой.

— Клянусь тебе, Бонт, я не звала его, — шепчу я.

— Уокер, мне нужно увести нашего главнокомандующего, а тебе — не задавать лишних вопросов.

Он просил у меня всего один день… Я должна была хотя бы подыскать укрытие получше. Тянусь к нему рукой и сжимаю его ладонь.

— Есть, капитан Саферий, — отвечаю, все еще не сводя глаз с Бонта. Скорее всего, он ненавидит меня, скорее всего, не верит ни одному моему слову, но не убирает руку. — Есть без лишних вопросов.

Саферий заходит в номер и достает наручники. Останавливается в шаге и спрашивает:

— Командир?

Бонт не отвечает, а Саферий хотя бы не выглядит довольным от того, что делает.

— Без наручников никак? — спрашиваю я.

— Без лишних вопросов, Уокер, — напоминает он и надевает наручники. Бонт не сопротивляется. — И вообще помалкивай об этом. Будешь болтать — пожалеешь.

— Я обещаю подумать, — шепчу я Бонту.

— Идем, Уокер. Тебе тоже руки связать? — ворчит Саферий.

— Нет, капитан.

***

В этот раз мне досталась соседняя камера, и она оказалась не такой комфортной — видимо, люкс изначально предназначался Бонту. Но я знала, что этот люкс прямо за стеной.

— Бонт? — крикнула я.

Нет ответа.

Я прошлась вдоль стены, постучала по ней.

— Бонт? — снова выкрикнула я.

— Я слышу тебя, Вики, — ответил он. Его голос звучал приглушенно, но он не кричал. Я села на пол, наплевав на степень его чистоты, и прислонилась к стене спиной. С моего последнего визита, должно быть, прибавили отопление — помещение оказалось достаточно теплым.

— Хочешь, поговорим? — спросила я.

Тишина. Наверное, на его месте я бы не очень хотела говорить, но сдаваться я не собиралась.

— Конечно, — вдруг ответил он, и его голос прозвучал отчетливее. Я вообразила, что он тоже сел на пол, где-то совсем близко. — Как и всегда.

— Почему ты хочешь остановить его? — спросила я достаточно громко, чтобы он услышал, и не особо заботилась о том, греет ли Саферий свои неприятные уши. — Неужели ты никогда не хотел перемен? Неужели тебя устраивает то, что происходило с нами? С каждым годом они пришивали к нам по одной новой ниточке. Начали казнить тех, кому ниточки не подходили. Они забрали у нас право голоса, право самоопределения, контролировали каждое движение и вычленяли неугодных. Они собирали наши деньги и вбрасывали их сразу в три военных конфликта за пределами страны. Там ведь тоже кровь и разрушения, разве нет? Те, кого они называют врагами, они ведь тоже не так себе видели светлое будущее? Теперь и я их официальный враг, Бонт. Ты сказал, что любишь меня… Если Маль проиграет эту войну, они убьют меня, мать не всесильна.

Бонт не отвечал.

— Бонт?

— Я слышу тебя, Вики.

— Я устала бояться, Бонт. Пусть сейчас еще страшнее, но если представить… если представить, что все это куда-то приведет, и когда-то не станет страшно… Может, оно того стоит?

Я не ждала ответа, но он заговорил:

— Успех переворота возможен при хорошей подготовке, но исход один. Корпорации и олигархи у власти, население под контролем. Вопрос только в степени контроля и уровне опосредованности.

Сердце защемило, но я улыбнулась. Он говорил со мной. Говорил совсем не то, что я бы хотела услышать от него, от его унылых рассуждений хотелось кричать и спорить, но он говорил.

— Но если вовлечь людей, — ответила я с готовностью. — Если они увидят, что способны что-то изменить? Если они сами станут свидетелями перемен, неужели они позволят поместить себя под очередной колпак?

— Людям удобно, когда ими управляют. Люди любят насилие. Люди жаждут хлеба и зрелищ, и ничего за тысячелетия не изменилось и не изменится. Шепфорд выбрал идеальную стратегию: сытые животы и демонстрация насилия. Население накормлено. Неугодные умирают, а они смотрят и… чувствуют себя живыми. Принимают правила: не говори лишнего и не окажешься на виселице. Скажи то, что просят, и будешь накормлен еще лучше. Ну и какой элемент в этой системе вы собрались менять?

— Если бы ты был прав, в мире не было бы примеров успешного свержения тоталитарных режимов.

— Ты знаешь, кто стоит за этой революцией? Я видел свои счета и скажу тебе наверняка, что Малум не оставил мне в наследство денег, достаточных на…

Он вдруг замолчал.

— Бонт?

Я ждала, когда он продолжит, но он молчал, настолько долго, что я собралась возвращаться в койку, поверив, что он уснул. Но он заговорил, тише, чем раньше, так, что мне пришлось переспросить.

— Если он стоит за революцией… лучше ей не случаться. Подумай, Вики, прошу тебя. Это возможно… Были времена, когда Малума считали теневым правителем.

— Того, с кем ты жил?

— Да. Он чудовище. У него нет ничего общего с вашими идеями. Ему плевать на права человека и на будущее страны. Я ничего не знаю о нем, надеялся, что он сдох, но теоретически… это возможно.

Мысли унесли меня очень далеко, и Бонт молчал.

— Кто бы ни стоял за этим… — наконец сказала я, — революцию устроит не он. Оружие в руках людей, таких же, как я, с теми же идеями… Кто бы ни стоял за этим, они используют идею, и эта идея может стать сильнее их. Если я перестану верить в это, Бонт, я… не знаю, что делать дальше.

— Что ты думаешь о нем? О Мале? Им движет эта идея?

К правильному ответу на вопрос со звездочкой пришлось бы подготовиться более основательно, но я думала об этом слишком много последние дни, крутила одни и те же мысли раз за разом, сбивалась на эмоции, терялась, начинала сначала, но… это же он, это Бонт… ему я могла просто сказать все, что думаю, всегда могла.

— Мы много лет ждали такого, как он… сильного, молодого лидера, за которым мы сможем пойти, под чьим руководством начнем строить будущее. Он пришел, а я… испугалась. Потому что герой оказался человеком. Таким, которому сложно верить, потому что скрывает многое. Потому что не в ладах с головой. Потому что… потому что вчера, после всех этих разрушений, его глаза горели азартным огнем. Вчера я видела сожаление в глазах Ади… Он сказал, что понимает, происходят ужасные вещи, но он верит, что так надо. В моем взводе есть девушка, ее зовут Джейн… Она тоже много лет в Шепоте, такая суровая, матерая, оружием с детства увлекается. Но и она призналась, что ей неуютно от того… как они взяли эту часть. Она даже попыталась оправдаться тем, что им свободу предлагали. А Маль… он не пытался оправдаться и не чувствовал сожаления. Думаю, что он сожалел только о том, что не разбомбил весь город до основания раньше, чем их штаб накрыла ракета.

Голос стал сипловатым, я прокашлялась и замолчала — не привыкла говорить громко и подолгу. Тишина, наступившая после моего монолога, затянулась.

— Бонт?

Больше он ничего не сказал, и я так и не узнала, слышал ли он меня. Но… стало еще немного легче, а впереди были по меньшей мере остаток дня и целая ночь, чтобы несколько десятков раз погонять в голове одни и те же мысли.

***

Саундтрек Fleur — Сегодня

Гаснет звон последнего слога

И шкатулка вопросов пуста

Больше со мной никто не говорил. Саферий приносил еду, снова лично, а я ограничивалась словами благодарности, не задавая лишних вопросов, как и обещала. В этот раз он даже не забрал мой телефон. Новости не становились ужаснее, Мими на каждую попытку связаться с ней отвечала коротким «Я жива», и оставшиеся пять часов работы аккумулятора я потратила на онлайн игру.

Когда дверь открылась утром, я сидела на самой неудобной в моей жизни койке, оперевшись спиной о стену, и вертела в руках разряженный телефон. Я увидела, что это он, но не повернула голову ко входу, а он не окликнул. Прошел и сел рядом.

— Я матери звонила, — сказала я.

— Я знаю.

— Откуда?

— Кэмерон рассказал.

— Ненавижу его.

— Ты всех ненавидишь. Шпионить будешь?

— Нет.

Он помолчал еще немного. И еще. Я не выдержала:

— Веришь?

— Зачем верить, если можно контролировать.

— Из тебя бы вышел отвратительный бойфренд.

Он хмыкнул. Через какое-то время малоприятного молчания сказал неожиданное:

— Спасибо.

— За отвратительного бойфренда?

— За Бонта.

— Он не поменял своего мнения.

— Поменяет.

— Откуда ты знаешь?

— Говорил с ним.

Я не сдержалась и прыснула, наконец повернув голову к нему. Веселья он моего не разделил и посмотрел на меня скептически.

— Никогда не привыкну, — попыталась оправдаться.

Горячая ладонь накрыла мою и сжала.

— Что дальше? — спросила я.

Маль пожал плечами и ответил:

— Темпы производства мы наладили, позиции на фронте укрепили. Кроме запасов на захваченной территории, мы рассчитываем на планируемые поставки от союзников. Быстро не получилось, но мы выиграем эту войну.

Я вздохнула и промолчала, снова отвернувшись.

— Ты спрашивала не об этом?

— Не об этом.

— Тогда мне нечего ответить.

Я развернула свою руку ладонью вверх и переплела пальцы с ним. Положила голову ему на плечо.

— Я придумал тебе роль.

— Надеюсь, не в наших странных отношениях.

— Нет. Война быстро не закончится, и мы запускаем несколько проектов по работе с населением.

— Работа с населением — это…

Он дал мне додумать самой.

— Ты предлагаешь мне… стать лицом пропаганды?!

— Да. Одной из. Ты популярна, умеешь располагать к себе людей, у тебя миллионный блог. Открой лицо, начни показывать революцию изнутри. Нам нужны сторонники и поддержка среди населения. По мере развития проектов втянем тебя в более серьезные.

Я задумалась, нахмурившись.

— Ты не этого хотела?

— Кажется, именно этого, но в моей голове это звучало по-другому. В пять сорок пять можно больше не вставать?

— Ты можешь жить там, где тебе комфортно. Можешь посещать тренировки, которые считаешь нужными.

— А если…

— В спальне бывшего генерала тоже можешь жить, если слухи тебя больше не волнуют.

— Все и так знают. Джейн из моего взвода вчера весь день на это намекала.

— Я лично просил ее приглядывать за тобой. Она не будет болтать, никто ничего не знает.

— Вчера точно узнали, когда мы с Бонтом уезжали из части.

Он не ответил, но будто чуть крепче сжал мою ладонь. Возможно, если бы я повернулась к нему, я бы встретилась с тяжелым взглядом, но я не повернулась, а прикрыла глаза, продолжая упираться виском в его плечо.

— Мой отец не отвечает уже сутки. Могу я попросить тебя о помощи?

— Конечно. Я выясню все, что смогу. Возможны перебои со связью.

— Все-таки супергерой, а не суперзлодей? — усмехнулась я.

— Субъективно.

— Я всегда буду субъективна в твоей оценке… в вашей оценке.

— Не надо.

— Что?

— Мы разные люди. Не надо так.

— Тогда я чувствую себя мерзко.

— Бывает.

От такого ответа должен был возникнуть порыв выдернуть свою руку, я должна бы была обернуться к нему и прокричать что-нибудь о том, что вообще-то это он виноват во всем этом, а еще о том, что ему бы тоже не помешало иногда чувствовать себя мерзко, но все это было неправдой, а руку я убирать не хотела.

— Тебя тоже ненавижу, — все-таки сказала я, чтобы ему не показалось, что он прав.

— Ты всех ненавидишь.

Я повернула голову и уткнулась носом в его плечо. Свежевыстиранная форма вкусно пахла, а его тело снова было горячим.

— Ты опять что-то принимаешь?

— Нет. Больше нет необходимости.

— Горячий.

— Я всегда такой.

Рядом с ним так спокойно, до сих пор спокойно, до сих пор кажется, что никто в мире не сможет навредить мне, когда я рядом с ним. Но… теперь я знаю, что он действительно не один.

Знаю, что он может слышать меня прямо в эту минуту. Знаю, что он верит мне, несмотря ни на что. Знаю, что больше никто не поможет ему. Чувствую бессилие и тоску от того, что и я не помогу, потому что этой ночью я разобралась в своих мыслях, но… я скучаю по его улыбке.

Запри дверь, Саферий. Запри и не открывай никогда.

— На гауптвахте не так уж и плохо, — сказала я, усмехнувшись.

— Согласен.

— Не хочу войну.

— Поздно. Хочешь уехать? Я помогу.

— Нет. Хочу пожаловаться.

— Хорошо.

— Ты идеальный.

— Нет. Ты говоришь, не подумав.

— Я и делаю, не подумав.

— Признать наличие проблемы — половина пути к ее решению.

Мой смех получился таким горьким, что на глаза навернулись слезы. Я почувствовала, как его подбородок опустился на мою макушку, а затем ощутила касание губ в волосах. Сердце все же выпрыгнуло из груди прямо к нему на колени. Украл, теперь точно украл.