Глава 9. Почему так больно? (2/2)

Вытряхиваем гребаные пазлы из черепной коробки, соскребаем со стенок оставшуюся гущу, тщательно вымешиваем и формируем нечто напоминающее человеческий мозг. Торопиться не будем, потому что человечек должен получиться с характером. Отжимаем тряпку, тридцать раз от пола, закрываем новостную ленту, представляем человечка умным и сильным и успешно убеждаем себя, что так и есть. Любой человечек, даже слепленный из гущи иллюзорных идей, с теплой золотой жопкой и карточкой заботливой мамочки, имеет одну природную способность — адаптироваться.

Нортхейвен — столица ополчения. Солдатик Вики — новоиспеченный мятежник. Солдатику Вики скажут бежать и стрелять, солдатик Вики будет бежать и стрелять. А если солдатик Вики с этим не согласна, солдатик Вики может продолжать скрести по своей черепной коробке, пока не докопается до истины в первой инстанции и вселенской справедливости.

***

Попросила притормозить у торгового центра. Оставила свой телефон в машине. Нашла лавку художника и попросила паренька о помощи. Паренек не отказал — фанат все-таки. Надеюсь, не подставлю его своим звонком.

Позвонила. Десять цифр, запоминающаяся комбинация — достаточно было услышать один раз в автобусе на пути в Нортхейвен, а до сих пор не забыла.

Это ничего не значит. Я только хочу знать, что с ней все в порядке, и не хочу подставлять ни тех, ни других возможностью прослушки и определения местоположения.

— Мам, это я.

Я спрашивала о личном, интересовалась ее безопасностью, надеялась, что она улетела туда же, куда и Люцифер, но знала, что не улетит. Мать была не из тех, кто бежит от проблем. Мать слишком любила власть и готова была бороться за нее. Мать не металась между добром и злом, не искала справедливости и вряд ли боялась смерти.

Она спрашивала, где я устроилась, присоединилась ли к повстанцам. Спрашивала о моих планах и сходу накидала пару вариантов по моему устройству в ополчение. Предложила организовать мне новые документы, чтобы скрыть наше родство. Сообщила, что увеличила лимит на счете, но напомнила об осторожности.

— Чем я смогу быть полезной? — спросила я механически, ища понимания, а не предлагая участие.

— Любая информация ценна. Координаты центров принятия решений, имена, даже описания внешности. Пустят в воинские части — получишь представление о вооружении и подготовке. Пробьешься дальше — сможешь узнать планы.

Пробилась, спасибо. Ты бы мной гордилась, мама.

***

Маль

Ковровые дорожки все-таки расстелили, но так даже интереснее.

— Не видно ни хера, ты каким местом технику проверял? — спрашиваю Фенцио.

— Виноват, командир, исправим.

Распоряжается организовать шторы поплотнее, блядь.

Изображение для удобства вывели на обшарпанную стену. В пятидесяти километрах отсюда было подходящее здание с оснащением получше, но генерал убедил меня разместить штаб дальше от предполагаемой линии сопротивления. Безопасность центра управления на этом этапе важнее успеха операции, поэтому штаб одной из самых технологичных армий последнего столетия расположился в этом забытом Шепфордом месте.

Фенцио продолжает напряженно наблюдать за мониторами с артиллерией, я не свожу взгляда с записей дронов.

— Есть первое попадание, — сухо докладывает он.

Генерал выводит на экран последнюю запись разорвавшегося снаряда, и я с удовлетворением прослеживаю за его траекторией, уголок рта сам собой вытягивается. Сегодня, в основном, прощупываем. То, что к вечеру станет линией фронта, мы начали обустраивать днями ранее. Но после увиденного появляется тень надежды, что сразу удастся осадить. Отрежем поставки от границы до границы — и война завершится за несколько дней, если соседи не влезут. О соседях Малум после последней разведки отзывался настороженно, так что и такой вариант не исключаем. Но возросшая вероятность успеха подняла с глубин нутра жажду победы, граничащую с одержимостью. Годы научили меня бороться с этим чувством, и Фенцио за мониторами не просто так, но с волной вдохновения ничего поделать не могу. Захотелось быть поближе к фронту, до этой глуши даже отголоски разрывов не долетают.

— Им пора выдвигаться, — говорит Фенцио, и я не могу не согласиться. Давно пора. Пульс учащается.

Трансляции с дронов сдвигаются в сторону, центральные позиции рядом с мониторами локации занимают записи с бронетехники. Второй генерал подходит ближе к экрану и выходит на связь с локальным командованием.

Начинаю нетерпеливо барабанить подушечками пальцев по поверхности стола. Первый раунд. Я ждал, долго ждал, и чем ближе к кульминации, тем сложнее сдерживаться.

— Командир, — обращается Фенцио. Судя по озадаченному выражению лица, от него не ускользают изменения в моем поведении. — Сколько у нас есть времени?

— Сутки максимум, — отвечаю честно, потому что последние несколько часов мир играет новыми красками, к основным веществам добавились дозы анальгетиков, потому что с болью, я, конечно, подружился, но непрекращающаяся пульсация почти блокирует мыслительный процесс.

Фенцио кивает.

— Если будем захватывать, я справлюсь, — заверяет генерал. — На сколько отлучитесь?

— День или два, не больше. Но новых марафонов не выдержу. Здесь подготовили все необходимое? Мне понадобится Саферий.

— Да, командир. Вызвать его?

Размышляю минуту, глядя на мониторы. Хочется, нестерпимо хочется, но главные враги на фронте — кроме командующего в неадеквате, конечно — это поспешная самоуверенность, неуместная спешка и недооценивание противника.

— Не будем спешить, пока по плану.

***

Стемнело. Пора, мне уже давно пора, но всеобщее настроение приподнято — то ли мой азарт оказался заразным, то ли команду я подобрал под стать. Успех продвижения превосходит ожидания, и, переглянувшись с Фенцио, я готовлюсь принять решение начать осаду. Чувствую, что пропущу самое интересное, но такую возможность упускать не имею права.

— Генерал Далтон… — начинаю, но бросаю взгляд на монитор локации.

Какого… такой дальности не должны были…

— Эту не перехватят… — бормочет оператор.

Выкрикиваю одновременно с оператором:

— На выход! Быстро!

— Покинуть здание!

Сколько там было? Секунд тридцать, должно хватить.

Откуда у мразей эти ракеты?

Вспышка острой боли в голове. Секунда оглушающей тишины, затем — низкий монотонный гул. Боль охватывает все тело.

***

Вики

Дежурила Джейн, поэтому никто не помешал мне после отбоя сидеть на подоконнике с сигаретой в зубах и настойчивым взглядом рисовать на свинцовом небе вертолет. Трясло так, что пепел падал на колени.

Оказалось, что остановиться читать новости — это недостаточная мера для того, чтобы перестать их получать. О том, что подорвали оперштаб, знала вся часть. Шепфорд заявил, что центр командования террористов уничтожен, а враг отброшен на сотни километров от столицы. Верить не хотелось, но картинки мне тоже показали. Я не просила, но показали.

Телефон Маля не отвечал. Телефон Бонта тоже. Ади ничего не знал.

В очередной раз наплевав на дисциплину, я сбе́гала из казармы в центральный корпус, но военные на посту тоже ничего не знали.

Трясло так, что дыхание сбивалось.

Предварительное количество жертв мне тоже сообщили. Разрушения были не повсеместными, но было несколько прилетов, а часть боев прошла в черте города.

Жизнь превратилась в чертов ад. На котором из кругов мы найдем лестницу к свободе? Дрожь не унималась, и я подожгла последнюю сигарету.

“Бунтарка из тебя смешная”. Я оценила твою иронию сполна, мой ласковый и депрессивный зверь. А из тебя писатель смешной.

“Ты сумасшедшая”. Ха, непременно напомню тебе о твоем комплименте.

Напомню, если вернешься.

Я ненавижу тебя, Бонт. Ненавижу всем сердцем. Ненавижу за то, что явился в мою жизнь со своей искренней улыбкой. Ненавижу за то, что стал для меня таким важным, но не оказался рядом, чтобы остановить меня. Ненавижу за то, что ты в опасности. Ненавижу за то, что не вздохнуть от страха.

И совсем другой голос: “Он до сих пор там, в том шкафу”. Во что превратится гипотетическая страна, если сознание человека, развязавшего в ней гипотетическую войну, само поделено на два фронта без намека на возможное примирение?

Если война уже не кончилась. Невыносимо.

“Истекают кровью все”. Даже ты?

Крыша, кофе и промозглый ветер. Я должна была испугаться его. Он казался таким… уверенным, спокойным, расслабленным… настоящим. Он просто был рядом… или позволил быть рядом мне, а я впервые после начала войны ощутила себя в безопасности. И присвоил меня себе первым требовательным касанием, подавляя намеки на бунт властным полушепотом и возбужденным, но от того не менее повелительным, взглядом.

Я бросила сигарету из приоткрытого окна и откинула голову назад, уперевшись затылком в откос. Тело отреагировало на воспоминание зарождающимся в животе теплом, обреченным не пережить встречу со скукоженным сердцем и ледяными дрожащими ладонями. Лучше бы я не встречала тебя, Бонт Моран. Было бы легче в эту минуту?

“Не переживай, бунтарка. Им не победить меня”. Где же тогда твой чертов вертолет, главный революционер?

***

Пульс обозначился где-то под горлом, дрожь и озноб сменились внезапным жаром, когда я сорвалась с подоконника и рванула к выходу, не особо заботясь об осторожности. Встретилась умоляющим взглядом с Джейн, та кивнула без улыбки, и я пронеслась мимо нее.

Не задумавшись о том, что я собираюсь говорить солдатам на посту, я ворвалась в центральный корпус и впервые обрадовалась, встретившись с недовольным взглядом адъютанта.

— Саферий, — выдохнула я. — Он вернулся?

— Кто «он», рядовой Уокер? — сморщил нос неприятный адъютант. — Тебя к старшим по званию еще не научили обращаться?

— Да назначь мне хоть десять ваших нарядов, просто ответь!

На неприятном лице впервые промелькнула приятная эмоция. Если выглядела я еще хуже, чем утром в зеркале, я бы поняла сочувствие даже в глазах моей мамочки.

— За мной, рядовой, — гаркнул он и развернулся. — Если командир тебя вышвырнет, я хочу быть в первых рядах.

Козел недотраханный.

— Спасибо, — пробормотала я, проходя мимо постовых и бросив на них растерянный взгляд.

Лишив меня возможности услышать, как он доложил обо мне, Саферий распахнул дверь и с ехидной улыбкой кивнул в сторону кабинета, приглашая войти.

Живой. Невредимый, кажется, но вполне бы мог составить мне конкуренцию в кастинге на роль ходячего мертвеца. Даже головой не дернул, когда я вошла, стоя возле длинного стола и переговариваясь с седовласым военным.

Я счастлива, что он жив, но…

В ожидании аудиенции я скользнула взглядом по рабочему столу, по стеллажам с документами и почему-то подумала, что даже если я соглашусь делить с ним постель и получу беспрепятственный доступ к кабинету, до его данных я вряд ли доберусь: за время нашего знакомства я пришла к выводу, что высокотехнологичными тенденциями Шепот был во многом обязан своему основателю. Зачем-то прикинула, что если он зайдет еще дальше, чем зашел сегодня, и я пойму, что должна остановить его, то не представляю, что я могу на самом деле сделать. Слушать? Запоминать? А если он зайдет так далеко, что… что?

Мое дыхание становится тяжелее. Я счастлива, что он жив, но…

— Фенцио, оставь нас, — внезапно прерывает он военного, на что тот удивленно вскидывает брови и поворачивает голову ко мне, впервые заметив мое присутствие.

— Командир, вам нужно поспать, — отвечает седовласый. — Вы отказались от врача, но…

— Ты свободен на сегодня. Саферий позаботится об этом.

Фенцио кивнул и прошел мимо меня и Саферия, взглянув на меня с нескрываемой неприязнью. Серьезно? Я впервые вижу тебя, дядя, тебе Саферий обо мне рассказывал, что ли?

Маль оборачивается, и я пропускаю вдох. Кажется, в порядке. И я счастлива, что он жив, но…

Он награждает Саферия взглядом, который тот заслуживает, и адъютант, буркнув что-то похожее на “простите, командир”, выходит, разочарованно скрипнув за собой дверью.

Живой и невредимый. Развязавший войну и разрушивший мой город. Он водил фигурками по этой самой карте, которая появится над столом, если нажать волшебную кнопочку, и сочинял приказы, по которым… случилось то, от чего моя психика едва не сломалась сегодня, пытаясь обработать эти крики, разрушения. Мои любимые улицы. Стена здания, на котором я рисовала плохие слова. Люди… Люди, которым я смотрела в глаза в поисках живого огонька и признаков несогласия. Летящие обломки не проверяли на наличие огонька. Мими… Дино… Мать.

И час назад в моей голове аргументов было достаточно, я договорилась с собой и приняла свой выбор. Но когда я увидела его… все, что терзало меня сегодня, соединилось в его глазах. Он взял на себя эту ответственность, и я охотно возложила ее на него, потому что человечки, даже слепленные из гущи иллюзорных идей, склонны искать виноватых.

— Возвращайся в казарму, Вики, — сказал Маль, и от его тона мои плечи непроизвольно дернулись.

Я счастлива, что ты жив. Но…

— Ты разрушил мой город.

Он смотрел неотрывно. Если лед способен прожигать, то я уже была обугленный скелетом. И я все еще была счастлива видеть его, но эмоции достигли апогея и в перешли в полную боевую готовность.

— Возвращайся в казарму, — по опыту предыдущих встреч, после этого взгляда я обычно останавливалась, интуитивно не желая узнавать, что случается после него.

Боевая готовность и соответствующая интонация:

— Я никуда не уйду, пока…

— Вики, мы поговорим обо всем завтра! Возвращайся в казарму!! — прервал он меня, его приказ был на грани крика, а в черных глазах не опасные искорки, в черных глазах — смерть, дымящиеся обломки и полыхающие города.

Детонация.

Я подорвалась в его сторону, слабо представляя, каким образом мне предстояло обрушить на него разорвавшийся внутри меня вулкан, но успела сделать только короткий шаг: он опередил, в долю секунды оказался возле меня, схватил за плечо и впечатал в дверь позади меня с такой силой, что затылок больно ударился о деревянную поверхность. Промелькнула мысль, что он способен придушить меня только потому, что я невовремя пришла.

Его цепкая хватка причиняла боль выше локтя, второй ладонью он обхватил мое горло и неприятно надавил, и я, переборов желание двинуть коленом по яйцам за такие жесты, проговорила на удивление спокойно, хотя сердце долбило в уши:

Маль

— Отпусти меня.

Она не требует — просит. Не могу не спросить:

— Ты правда этого хочешь?

Не убирая ладонь с ее шеи, я упираюсь лбом в дверь позади нее и зажмуриваюсь, взмолившись, чтобы ответила отрицательно. Потому что я не отпущу. Потому что день был сложным. Потому что я ненавижу поражения. Потому что она тут ни при чем и этого не заслужила.

— Десятки человек погибли, сотни раненых, город, мой город, в крови и обломках! Я знала, что такое война, я должна была представлять все это, когда выбирала, когда ехала сюда… но это мой город, и я не знаю, как жить с этим! Я смотрю на тебя и вижу огонь, руины, ракеты, кровь, слышу эти крики… Представляю, как ты отдавал приказы, как планировал все это, как прикидывал, чем и кем готов пожертвовать. Я не могу, Маль! Я не могу…

Она тараторит бессвязно все, что приходит в ее голову, но это не положительный ответ на мой вопрос. Я не спал неделю, из-за ударной волны того снаряда и отходняков голова все еще раскалывается, в ушах звенит, тело бьется в ознобе, во рту пересохло, и я должен уходить, я должен запереть Бонта, чтобы сохранить контроль. Она снова просит отпустить, и я знаю, что вполне способен убрать ладонь с ее горла и отослать ее подальше, потому что сейчас не до нее, и мне надо поспать. Я знаю, что как никто способен не идти на поводу у чувств. Я также знаю, что пытаюсь обмануть самого себя, потому что не было у меня никогда никаких чувств.

А она все еще здесь. Начинает вырываться, но не может, а я даже усилий не прикладываю. Повторяю свой вопрос, надеясь, что скажет “нет”:

— Правда хочешь, чтобы я отпустил тебя?

Она выкрикивает, что хочет, орет, что я гребаный сумасшедший, а я все еще упираюсь лбом в дверь. Я не отпущу тебя. Прошу, скажи, что не хочешь, чтобы отпускал. Это важно, это чертовски важно. Потому что я не отпущу, даже если ты этого не скажешь.

Я почти не удерживаю ее шею, она могла бы постараться и вырваться, но вместо этого вцепилась ногтями в мою руку и что-то орет. Я всегда считал себя хорошим слушателем, но сейчас считаю пульсации артерии под большим пальцем. На пятидесятом отпущу.

Ее слова заканчиваются, а мне все еще так дерьмово, что я не могу даже оторвать свой лоб от проклятой двери, чтобы встретиться со злыми и дерзкими голубыми глазами. Не боится последствий, не боится боли, не боится смерти, не боится меня. С чертовой бунтаркой явно что-то не так, и полное отсутствие чувства самосохранения — ключевой симптом. Она просит отпустить в очередной раз, теперь уже с угрозой в голосе, и до сих пор без тени страха. Семьдесят два, а я думаю о том, что хотел бы позволить Бонту взять контроль, но не знаю, как. Он бы отпустил.

Восемьдесят девять, и я отрываю свою больную голову от двери и встречаюсь с ее голубыми глазами, которые от слез стали еще ярче. Не злые и не дерзкие. Я вижу в них мольбу. Может, они молят меня отпустить, а может, не отпускать — исход один.

— Отпустить тебя? — шепчу в последний раз, не отрываясь от молящих глаз. Может, они просят быть любимыми и нужными.

Размазывает слезу по щеке и отрицательно мотает головой, а я выдыхаю с облегчением.

Закрываю глаза и рвано прижимаюсь к ее губам, соленым, мягким и податливым. Не сомневался, что прижмусь к ним снова, но излишняя уверенность чуть не убила нас сегодня.

Может, в молящих глазах была спрятана жажда доказать, чего она стоит.

А сто́ишь ты всего мира, чертова бунтарка. Красивая, горячая до умопомрачения, смелая, талантливая, яркая. Въелась в подкорку еще до того, как увидел тебя, когда смотрел твои соцсети и думал о том, что может быть в мозгах у женщины, которая рисует такое. Прочно засела в голове, когда выстанывала чужое имя в моих объятиях. Прогрызла сердце, когда оказалась здесь вопреки всему. Поступила глупо и безрассудно, рванув сюда. С огнем в глазах, который прожигает любую стену и горит в унисон с моим.

Наконец отпускаю ее шею, хватаюсь за края ее черной рубашки и дергаю в стороны, срывая пуговицы. Рывком задираю ее майку в поисках кожи.

Твои идеальные формы словно созданы для моих касаний. Твой бунтарский дух ищет справедливости и почти отражает то, что внутри меня. Но ты чиста, а я в крови по горло. Ты жаждешь справедливости, не разобравшись в ее сути. И рядом со мной ты больше не останешься чистой, увязнешь в крови, которую я пролил. И хрена с два меня это остановит. Будешь моей, потому что ты — первая, кого я по-настоящему захотел. Захотел, пожалуй, больше, чем смерти всех этих мразей. Захотел так, что член, которым я сейчас думаю, почти до боли упирается в ткань брюк, так, что плохеет от одной мысли о необходимости развернуться и уйти на гауптвахту, воспользоваться последним шансом вернуть остатки контроля и не похерить все, к чему шел, из-за невыносимого стояка.

Ты стонешь так, что в груди сдавливает, пульс ускоряется, и начинает казаться, что не только член, а все мое тело в сговоре против здравого смысла и тянется в твои объятия. Да ни черта ты не первая, кого я захотел, мне же не пятнадцать. Ты первая, от близости с которой бесповоротно херятся остатки рассудка, который всегда был на первом месте.

Моим пальцам уже тепло и влажно, ее мышцы сжимают их так, что я невольно прикусываю кожу ее шеи. Она спасает мой член, высвобождая его из тисков одежды.

— Диван или стол? — стону ей в шею, и у нее есть три секунды на ответ, чтобы не долбиться спиной в дверь на зависть Саферию.

Ей хватает полторы секунды для решения, что взять ее я должен прямо на столе, над которым принял половину решений, о которых только что орала. Стол так стол.

Ложится на спину. Ее брюки летят на пол; я обхватываю ее ноги над коленями и развожу их в стороны, снова охреневая от вида. Одним движением погружаюсь, подрагивая от нахлынувших ощущений. С ней по-другому. Мысли, чувства, восприятие, даже физиология — как в первый раз. В груди давит, и пересохшее горло стягивает.

Моя ладонь ложится на мягкую кожу ее живота; любое касание готово крышу сорвать, а я не хочу быть грубым, не хочу пугать, она этого не заслуживает. Сегодняшний день провоцирует, рвет наружу то, что не хочу вырывать; она сто́ит всего мира и заслуживает, чтобы я был аккуратным.

Чертова бунтарка, лишенная чувства самосохранения.

Чертовой бунтарке мало моей заботы, чертова бунтарка хочет в огонь, не подозревая, что обгорит рано или поздно. Чертова бунтарка хватает мою руку и переносит с живота к своему лицу; вбирает в рот два моих пальца и прикусывает до острой боли.

Опасаюсь закрыть глаза, чтобы не улететь и не сорваться, но вид ее пухлых губ, обхвативших мои пальцы, срывает покрепче. Склоняюсь ниже, упираясь свободной рукой в поверхность стола рядом с ее лицом, закидываю свое колено поближе к ее бедру, и даю ей то, что просит. Жестко, глубоко, не задумываясь и не жалея, срывая стоны до хрипов, так, что глаза слезятся. Рука тоже просится на волю, и чертовой бунтарке повезло, что во рту у нее так влажно и приятно, потому что рука хочет сдавить до синяков, оставить отметины, перекрыть кислород, оттянуть до боли, овладеть каждой клеточкой, ухватиться прямо за душу и взять ее под контроль.

Она на мгновение затихает, и я держу темп, сам готовый сорваться еще с первых толчков. Тугие мышцы сжимают мой член, и я склоняюсь к ее губам, сменяя пальцы языком. Ловлю ртом вибрацию ее стона и кончаю вместе с ней.

***

Облегчение испытываю хотя бы от того, что это не произошло во время секса, как в случае со мной. Еще есть шанс не просрать все окончательно.

Я должен идти, но она не заслуживает неловких сборов посреди кабинета. Она заслуживает, чтобы я подхватил ее на руки, отнес в спальню и положил в кровать. Она заслуживает горячего душа в отдельной ванной после того, как восстановит силы.

Я пытаюсь представить, на что может быть способен Бонт, если я вырублюсь прямо здесь, и прихожу к выводу, что пострадать может только моя репутация: для решительных действий сначала нужно сообразить, а потом на них решиться. Но это не отменяет необходимости держать его под контролем до конца войны.

— Я должен идти, — говорю я, осознав, что сознание утягивает меня в вязкие размышления и стремится взять свое.

— Останься хотя бы на пару минут, — отвечает лениво и так нежно, словно, глядя на меня, огонь, обломки и кровь она видеть все-таки перестала. Усмехаюсь про себя — а думал, что не слушал.

В груди разливается тепло, и теперь член точно ни при чем.

— Я не дам тебе увидеться с Бонтом, — говорю я, но Вики не слышит, потому что уже уснула.

И я уже иду, куда должен, но она красивая чертовски, а я какого-то дьявола в постели, ее голова лежит на моем плече, мягкие волосы раскинулись по руке. Мое сердце бьется так часто, хотя вещество уже давно не действует. Красивая. Чертовски красивая.

Башня. Блядь.