Глава 8. Назови по имени (2/2)

— Ни одного свидания? — я игриво прищуриваюсь. — То есть ты всегда…

— Даже не начинай, — прерывает он грубовато, но от меня не ускользает, как уголок его губ слегка дергается в сдерживаемой усмешке.

***

— Я должна была встать по стойке и отдать честь.

— Должна была. Жалеешь, что не получила дисциплинарного взыскания?

Я прикрываю глаза, наслаждаясь теплом и кожаным запахом салона уже знакомого автомобиля.

— Ты не сказала, куда тебя везти.

Улыбаюсь, не открывая глаз. Не так я представляла себе завершение этого дерьмового дня. Направляясь в неизвестном направлении с красивым мужчиной, можно забыть о том, что стало с тем, чью кровь я сегодня скребла совком в стыке плиток, и какое отношение к произошедшему имеет этот самый мужчина. Можно не вспоминать о том, что завтра меня ждут новые километры бега. О том, что завтра начнется наступление на столицу. О том, сколько близких людей осталось там. О том, что и он завтра направится туда же. Мой злой и колкий незнакомец, пугающий до чертиков, но такой притягательный и почему-то до теплоты в сердце заботливый. Такой, каким даже Бонт ни разу не был. Сейчас, с закрытыми глазами, под успокаивающий шум шестилитрового двигателя, это место по правую руку от него кажется самым безопасным в мире. Интуитивно, без аргументов.

— Это же твоя машина? — спрашиваю я.

— Моя, конечно. Ты видела на ней Бонта?

— Один раз. Из полицейского участка меня забирал.

Короткий смешок снова притягивает мой взгляд. Его глаза чуть прищурены, но лицо расслаблено — хотя он мчится по улицам так, будто нас догоняет цунами. Почти с той же скоростью любопытство в моей голове формулирует вопросы, но я с несвойственной стойкостью отметаю их, опасаясь, что его взгляд, который вдруг стал таким живым и настоящим, вновь станет ранящим и холодным, а слова — жесткими.

— Хорошо водишь, — вместо этого произношу я, так и не сводя с него глаз.

— За руль я сел рано, в четырнадцать, и ездил много. Но на твоем месте я не стал бы доверять мне — реакции немного ускорены, но уже начинают искажаться.

— Тогда потороплюсь с выбором цели поездки, а то обломаю стране переворот, — со смешком отвечаю я и задумываюсь на минуту, глядя в окно. — Я смотрела один фильм про Нортхейвен, там главные герои постоянно тусовались на крышах. Я хочу так же. С уличной едой, горячим кофе и видом на старый город.

— Ноябрь.

— Не будь занудой, ты же революционер. У тебя есть вторая куртка? И телефон мне дай, я поищу.

***

— Это жилой дом, через подъезд наверх не пройти, но все забираются по пожарной лестнице, — деловито изрекаю я, когда мы выходим из машины.

— Мы можем зайти, даже если дверь заперта.

— А с тобой интересно, — бросаю на него хитрый взгляд и иду к пожарной лестнице. — Пакет с едой не забудь.

Ночью суетливый потрепанный город преображается. Здесь почти нет билбордов и разноцветных вывесок, как в столице, и оттого ночная подсветка выглядит гармонично и мягко, без пестроты. В старом городе нет небоскребов, и даже с небольшой высоты в пять этажей простирается волшебный вид на большое расстояние. Все уродливое, что привлекало внимание днем, скрыто тенью: она прячет неопрятных бездомных, крохотные грязные дворы и облупленные фасады, которых еще не коснулась реставрация. Исторические здания захватывают дух своим величием, стройные ряды невысоких домов и изящных уличных фонарей формируют уходящие вдаль линии света. А вдалеке, на самом горизонте, черным пятном разливается северное море.

Маль обходит меня, скидывает с плеч свою куртку, бросает ее на край крыши и садится рядом, свесив ноги вниз.

— Зачем тебе пистолет на крыше? — в очередной раз не справляюсь с потоком возникающих в голове вопросов и усаживаюсь на его куртку, протягивая ему горячий стаканчик с кофе.

— Я знаком с тобой достаточно, чтобы осознавать его необходимость в любом месте, — усмехается он.

Следующий вопрос сдержать становится и вовсе невозможным, потому что он невозмутимо достает из пакета сэндвич и, не глядя, разворачивает упаковку.

— А как же твоя аллергия?

— Какая аллергия?

— На животный белок.

Его усмешка кажется мне совсем не веселой, когда он отвечает:

— У него на жизнь аллергия.

Мысли заканчиваются. Горячий кофе греет руки, его куртка — тело и душу, а фары внизу мелькают достаточно часто, чтобы фоновым шумом перетянуть внимание и заглушить суету внутри. С волнением от его близости мелькающие огоньки справляются хуже, и я начинаю замечать, что дыхание мое учащается, а щеки начинают гореть. Хочется повернуть голову к нему, но если вдруг он смотрит на меня, а не на ночной город, я боюсь столкнуться с ним слишком близко и пропасть ко всем чертям.

Саундтрек Stateless — Bloodstream

— Почему ты приехала? — спрашивает он негромко, и я слышу по тому, как звучит его голос, и по тому, как стучит мое сердце, что я была права и он смотрит на меня. Дьявол, Вики, тебе сколько лет? Когда ты в последний раз так смущалась?

Ночной город я посчитала недостойным моего слишком личного ответа, поэтому голову пришлось повернуть. Пропала. Ко всем чертям. Захватил в плен, приковал наручниками к своему расколотому пополам сердцу, и нагло усмехается, гордясь редкой добычей.

— Ты опасен, непредсказуем и болен на всю голову. Манипулируешь эмоциями и сидишь на наркоте. Мне нужно было испугаться тебя, а не на свиданку тащить.

Усмешка сползает с его лица, он слегка хмурит брови, его взгляд обостряется, но больше не вызывает дискомфорт. Заглядывай, демон, достань до самой души, откопай там это странное чувство и съешь его на обед, не вегетарианец.

— Рад, что ты честна со мной, — ответил он. — Жаль, что не отвечаешь на вопросы.

— Я не умею врать.

— Это одно из твоих лучших качеств.

— Ты меня не знаешь.

— У окружающих нет шансов не узнать тебя.

— Надеюсь, ты шутишь.

— Шучу. Знаю, что бунтарка — твой сценический образ.

Я теряю нить разговора и опускаю взгляд на его губы, и он тут же, будто ждал этого взгляда весь вечер, запускает руку мне в волосы и притягивает меня к себе, впиваясь в губы голодным поцелуем. Я тихо постанываю и сдаюсь без сопротивления, губам горячим и жестким, касаниям требовательным и властным: сжимает руку в волосах, заставляя откинуть голову, другой обвивает талию и двигает меня ближе, проводит ладонью по плечу, сжимает грудь, очерчивает бедро. С первых секунд заявляет права на каждую часть, не имея на это никаких полномочий. Дерзко и бесцеремонно, не спрашивая и не сомневаясь, что добьется своего.

Я отрываюсь и шепчу ему прямо в губы, что сейчас свалюсь с крыши. Он встает, подхватывает меня на руки и вновь накрывает поцелуем.

— Пойдем, — говорит он, поставив меня на ноги и отстранившись так рано, что я непроизвольно раскрываю глаза и таращусь на него, скорее всего напоминая взглядом брошенного котенка.

— Куда? — выдыхаю я.

— Греться, — отвечает он, хватает меня за запястье и ведет к будке с выходом в подъезд.

— А как…

— Т-ш-ш. Хватит болтать. У меня есть одна суперсила, — он прислоняется спиной к стене будки и достает телефон.

— Ты супергерой или суперзлодей?

— Хватит. Болтать. Дай мне пять минут.

Подныриваю под его руку и приникаю к нему, тянусь к шее, прикусываю, обвиваю талию, прижимаюсь животом к его телу.

— Если будешь так делать, десять минут.

Веду рукой по его талии, перемещаю к животу, прижимаюсь ладонью к твердой плоти через одежду, встаю на носочки, шепчу в ухо:

— А если буду делать так?

— Тогда никакой суперсилы не увидишь, я возьму тебя прямо на крыше, а революцию встретишь в лазарете, потому что сейчас ноябрь, а ты уже замерзла.

Его слова разгоняют сердце еще эффективнее, чем его горячее тело, и я снова тянусь к его губам, тихо постанывая. Мелкая дрожь становится крупнее, когда наши языки переплетаются, его телефон со стуком падает на крышу, а руки обхватывают талию и прижимают мое тело к нему так крепко, что почти до боли. Он мягко захватывает мою нижнюю губу зубами и прикусывает ее, и я чуть не хриплю от возбуждения.

Резким движением он разворачивает меня спиной к себе и снова прижимает одной рукой, не давая пошевелиться.

— Постой смирно, бунтарка, — говорит он хрипло и наклоняется за телефоном, не выпуская меня из крепкой хватки, от чего я возмущено взвизгиваю и вцепляюсь в его руку.

— Не уроню, не бойся, — бросает он и открывает в телефоне какое-то приложение.

Я расслабляюсь, прикрываю глаза и прижимаюсь затылком к его плечу, все еще обеими ладонями сжимая руку, удерживающую меня за талию. Начинаю подрагивать уже от холода, но в его объятиях теплее. Смещаю ладонь к его пальцам — до сих пор горячие, хотя он так и не надел куртку.

— Почему ты не мерзнешь?

— Закаливался. Еще три минуты. Тише.

Щелкает замок на двери, и Маль ослабляет свою железную хватку.

— Пойдем, — говорит он и берет меня за руку, утягивая за собой.

Мы спускаемся на два этажа и выходим в коридор. Он останавливается возле одной из дверей, оборачивается ко мне и приподнимает бровь с игривой ухмылкой. Протягивает руку к двери, тянет ручку на себя, и дверь с тихим щелчком открывается.

— Мы вломились в чье-то жилье? — спрашиваю я без тени удивления и без намека на осуждение.

— Мы вломились в апарт-отель. Этот номер свободен.

— И мы могли просто позвонить и снять его?

— Слишком долго. Идем.

Он закрывает дверь и, не включая свет, прижимает меня к стене. Скидывает с меня куртку, расстегивает рубашку моего запредельно сексуального тактического костюма, обжигает касанием нежную кожу груди. Оставляет влажный поцелуй на шее.

— Тут, наверное, есть кровать, — шепчу сбивчиво.

— Она нам еще пригодится, — отвечает, щекоча кожу шеи.

Стягивает мои брюки, прижимаясь ладонями к оголенной коже. Запускает руку в белье, срывая протяжный прерывистый выдох.

Горячие губы касаются моего уха, тихий шепот разносится мурашками и разгоняет пульс:

— Почему так мокро, бунтарка?

— Я хочу тебя, — шепчу в ответ.

— Кого хочешь?

— Тебя хочу…

— Назови по имени.

— Я хочу тебя, Маль.

С тихим рычанием он впивается в мои губы, сразу вторгаясь языком и лишая остатков рассудка. Закидывает мою ногу к себе на талию и входит в меня, замирая внутри. Неспешно выходит и толкается снова, резче, глубже. Выпускает мои губы, и я снова выдыхаю его имя.

Загорается свет, такой болезненно яркий, что я прикрываю глаза, а он ускоряется и произносит требовательно:

— Смотри на меня.

Ослушаться я не могу, теперь официально, поэтому я распахиваю глаза и добровольно ныряю в горячий омут. Сердце, что рвалось из груди секунду назад, кажется, останавливается, когда он вновь начинает двигаться медленнее и упирается своим лбом в мой, впиваясь возбужденным взглядом.

Медленно толкается в меня. Снова. И снова. Поедает взглядом, обжигающим и глубоким. Нет, не глубоким. Бездонным взглядом. Теперь не выбраться. Парализующим взглядом. Он толкается глубоко, до основания, замирая каждый раз, выискивая в моих глазах отражение его движения. Подчиняющим взглядом. От него хочется разозлиться и взбунтоваться, потому что смотрит так, будто я уже ему принадлежу. Хочется перехватить инициативу, расцарапать спину, укусить за шею, укротить. Чтобы не смотрел так, будто сожрет после секса. Или во время.

Хочется бороться.

Но я сдаюсь. Таю и растекаюсь в его жестких руках. И подчиняюсь. Все, что хочешь. Терзай, доводи до исступления, трахай, сожри, люби. Я твоя, этой ночью точно.

Он снова доводит меня почти до пика и не дает мне кончить, издеваясь. Подхватывает меня на руки и несет к кровати. Стягивает белье, жадно разглядывая тело.

— Ты очень красивая, бунтарка.

— Ты уже говорил.

— Не устану повторять, — усмехается он, нетерпеливо стягивает с себя одежду и вновь сокращает невыносимое расстояние между нами, чтобы подлить масла в разбушевавшееся пламя. Пустить наслаждение по венам. Разбить в пух и прах мое одиночество. Разгромить последние стены и забрать меня всю, без остатка. Подарить мне долгожданное чувство, что я нужна, что я желанна.

Я кончаю так громко, что ему приходится зажать ладонью мой рот, напоминая, что мы здесь незаконно. А кому не плевать, мы тут и в городе незаконно, у нас есть пистолет и правда, а им придется смириться с революцией и нашей любовью. Хотя о чем это я.

— Не устала? — спрашивает он, маняще вздернув бровь.

— Я не отпущу тебя до утра, — отвечаю я и притягиваю его к себе, целуя снова, бесконечно долго.

Он снова во мне, и новая волна тепла разливается по телу. Кажется, так хорошо не было никогда. По-другому казаться в эту минуту не может, потому что его касания ощущаются так правильно, будто я именно их ждала всю жизнь. Именно для этих касаний я училась рисовать и дерзила в соцсетях. Для этих поцелуев я подошла к тому улыбчивому парню в клубе. Для этих жестких толчков, сносящих остатки вменяемости, я два месяца изображала из себя саму невинность и развлекала молчаливого писателя разговорами. Для этого страстного шепота я бросила всех своих близких и рванула в оккупированный ополченцами город строить будущее.

В это мгновение, когда мои пальцы сжимают простыни, волосы зажаты в его руке, грудь упирается в чуть влажную постель, а ягодицы со звонкими шлепками ударяются о его тело, невозможно допустить, что я должна быть в каком-то другом месте. Я там, где мне суждено быть. Строить будущее в его объятиях. И по херу мне, откуда он взял деньги на эту войну и сколько крови собирается пролить. Он теперь мой. Со своим разберусь как-нибудь.

***

— У меня в кабинете есть спальня и не надо вставать в шесть утра.

— Когда я говорила, что согласна на любую роль, имела в виду, любую, кроме женщины для утех в спальне предводителя.

— Что ты несешь? Это не так.

— В глазах остальных это будет выглядеть именно так.

— И давно тебе не плевать, что в глазах остальных?

— Мне никогда не было плевать, а тебе все равно спать нельзя. Иди отсюда, у меня подъем в пять сорок пять.

— Это через полтора часа.

— Не повезло мне. Ты уйдешь или нет?

Горячие губы. Не отпущу, не посмеешь сесть на свой проклятый вертолет и улететь на настоящую войну. Чертов главнокомандующий, на хера мне это будущее, строить которое я приехала, если с тобой что-то случится? Гребаный незнакомец, преступник государственного масштаба, который еще и сердце мое украл. Ненавижу, если не вернешься.

Смахиваю слезу так, чтобы не увидел, и улыбаюсь с вызовом:

— Иди отсюда, командир.

Склоняется над ухом и шепчет:

— Не будешь соблюдать субординацию — в следующий раз отшлепаю.

— Если ты не сдохнешь на этой гребаной войне, и у нас будет следующий раз, я сама себя отшлепаю и дам посмотреть. Иди отсюда, я разревусь сейчас.

— Не переживай, бунтарка, — Улыбаясь краешком рта, он заглядывает мне в глаза и добавляет таким тоном, что невозможно не поверить: — Им не победить меня.

***

От сопровождения в казарму я дальновидно отказалась: мои отношения с начальством — дело, конечно, личное, но я не строила иллюзий по поводу человечности членов взвода. Роль изнеженной куколки мне уже присвоили, роль подстилки главнокомандующего будет уже лишней. Поразмыслив, вернулась через вход — после такой ночи можно и в наряд. Но дежурная на тумбе мирно посапывала, а я без приключений устроилась в своей новой кровати, размышляя о том, что покурить я все-таки забыла.

***

23.06.2009, вторник

Иногда он уходил из дома по ночам. Малум знал, что он отключает одну из камер на периметре территории, перелезает через высокий забор в саду и выходит в лес, где оставляет свой велосипед. Малум также знал, что у мальчика есть пароль от кодового замка, но он им не пользуется из-за того, что охрана территории хорошо выполняет свою работу. Мальчик не знал, что охрана выпустила бы его без лишних вопросов, даже если бы он вышел пешком через центральные ворота.

В начале этого года мальчик перестал пользоваться велосипедом. Он достигал соседнего поселка в пятнадцати минутах ходьбы и заимствовал автомобиль одного из местных жителей, неизменно возвращая его на место после поездки. Малум обратил внимание, что поначалу мальчик выбирал автомобили одной марки, но со временем научился взламывать почти любой.

Когда он начал водить автомобиль, он всегда объезжал полицейские патрули, и с очередного раза Малум перестал это списывать на удачу, давно признав, что мальчик был талантливым и обладал редким интеллектом. Примечательно, что двое его лучших специалистов по информационным технологиям не смогли получить доступ ни к файлам на компьютере мальчика, ни к истории его действий.

В эту ночь его помощник сумел обнаружить конечную цель мальчика — он припарковался возле неприметного ночного клуба в центральном районе города. Пробыв там минут сорок, он вернулся с каким-то небольшим техническим устройством в руках, спрятал его в куртку и направился к машине.

Кто-то окликнул его со стороны клуба. Мальчик не обернулся, и человек побежал к нему. Уличная камера позволяла различить лицо мальчика, на котором вместо испуга вырисовывалось подобие предвкушения. Он резко развернулся к нападавшему, увернулся от удара, выхватил из кармана нож и без промедлений воткнул его в живот противника. Посчитав, что одного удара будет недостаточно, он вытащил нож и, оттолкнув нападавшего и повалив его на землю, воткнул лезвие еще пару раз, поближе к сердцу. После этого мальчик тщательно вытер нож об одежду, немного поозирался по сторонам, вытер руки, сел в машину и уехал.

Малум отдал распоряжение помощнику:

— Позаботься, чтобы эту видеозапись больше никто не увидел.

***

Он возвращался под утро, успев заменить испорченную одежду. Малум заметил издалека, что мальчик не испытывал волнения, какое бывает у людей после совершения убийства.

— Как тебя зовут, мальчик? — окликнул с порога. Тот не замедлил шаг, только нашел глазами Малума и вцепился в него взглядом, пытаясь отыскать на его лице смысл вопроса.

— Вы знаете, как меня зовут, — произнес он твердым голосом, когда поднялся на крыльцо и поравнялся с Малумом.

— А ты знаешь, как тебя зовут?

Тень опаски мелькнула в глазах мальчишки.

— Не пугайся. Я наблюдал за тобой, ты смышленый и сильный малый. В моем окружении такие люди ценны и, признаюсь, я в таких страшно нуждаюсь. Я могу научить тебя, помочь освоиться в этом мире. Пойдем со мной, посидим, поговорим. Я сохраню твой секрет.

— Вы что-то путаете.

— Я никогда ничего не путаю, мой мальчик. Каким ты видишь свое будущее? Жить в моем дворце, поступить в колледж, выучиться на страхового агента? Я предложу тебе больше. В моем деле много возможностей, ты сможешь ни в чем не нуждаться, может, даже управлять миром из тени, вместе со мной. Ты талантливый мальчик, и я помогу тебе применить твои навыки, Бонт.

Малум заметил, как скривилось его лицо.

— Значит, не Бонт, не правда ли?

— Мне это не интересно.

— Я наблюдал за тобой. Ты много времени проводишь за поиском информации. Ищешь мести?

Мальчик не спешил отвечать, и Малум не торопил его.

— Я ищу правды, — наконец заговорил ребенок. — Убийца моих родителей был в полицейской форме. Он убивал и раньше. И работал в полиции? Его покрывали, я уверен.

— В цепочке виноватых ты можешь зайти слишком далеко.

— Мне плевать, насколько далеко придется зайти.

Малум улыбнулся краешком губ и попросил почти ласково:

— Расскажи, что тебе удалось выяснить. Я помогу тебе.

В глазах ребенка промелькнуло сомнение.

— Пойдем, мальчик мой. Я научу тебя добиваться своих целей. Я научу тебя убивать.