18 (2/2)
«Тундра» летела через дождь по шоссе, огни машин отражались в мокром асфальте, они с Лилией курили, и пепел вместе с дождевыми каплями несло обратно в салон.
— У нее и спрашивай. Захочет — расскажет. А домик хороший, охуеешь ты от этого домика, вот увидишь.
— И где мне предстоит охуеть? Или это тоже тайна за семью печатями?
— В Довиле.
— Это который во Франции?
— Это который в Одинцово, грамотная ты моя<span class="footnote" id="fn_33132534_3"></span>. Вот ты прикинь, двести лямов с гаком за дом. Как тебе, а?
— Люблю местную буржуазию за тягу к абсурду. Наши хотя бы дальше турецкого золота на леопардовых лосинах не заходят. Средств не хватает.
Они миновали пост охраны на въезде в коттеджный поселок и въехали в царство построек под старую Европу, хотя даже неопытному глазу становилось понятно: перед ними всего лишь причудливый новодел, словно архитектор впечатлялся открытками из сувенирных магазинов. Алова саркастически изучала дворцы с коваными шпилями, эркерами и арочными окнами.
— Замечательно, — сказала она. — Я охуела, поздравляю, эффект достигнут. Не каждой лесбиянке доводится получить в подарок Мон-Сен-Мишель в миниатюре.
— Тсс. Тихо. Она приличная замужняя женщина, поняла?
— Мы едем к приличной замужней женщине?! — восхитилась Алька. — Господи, как так вышло?
— Смотрю, как ехидничать, язык-то у тебя всегда развязывается, — проворчала Лилия.
Она ловко сориентировалась среди дворцов, свернула на подъездную дорожку, мощенную камнем и освещенную декоративными светильниками под старину.
В чернильной дождливой темноте сияли окошки, будто ждали опоздавшую на бал Золушку, тут и там на участке были натыканы редкие деревца, и свет фар вдруг выхватил за деревцами гараж, тоже в виде дворца, только вместо одной стены у него были самые что ни на есть обыкновенные секционные ворота.
— Погода была ужасная, принцесса была прекрасная, — сказала Алька, изучая сквозь мокрое стекло комичный гараж. У нее нарастало тяжелое предчувствие. Прежде все это казалось пустыми разговорами: какой-то муж, какой-то Лондон… Но эти дворцы со шпилями вдруг напугали ее до дрожи, а от страха она всегда злилась.
— Днем, во втором часу, заблудилась принцесса в лесу…<span class="footnote" id="fn_33132534_4"></span> — добавила она, не сводя глаз с флюгера, венчавшего главную гаражную башню.
Не надо вот мне только, — строго сказала ей Лилия, — давай без этой твоей… придури.
— Даша, какое великолепие! — Олечка, ахая от восторга, кружила по этажу, сложив руки у груди в умильном жесте. Вместе с ней кружилось ее пальто, с виду похожее на платье. Олечкину голову украшала чернобурковая папаха с брошью, немного приунывшая от дождевой воды, — ну чисто купеческая дочь образца двадцать первого века.
— Да, — жарко поддержала разговор Алова, входя в гостиную, — неописуемо! Первое время, наверное, придется звать экономку, чтобы не заблудиться по пути в сортир.
Олечка резко обернулась, вытаращилась на нее, как на привидение, и помрачнела. Видимо, до сих пор находилась под впечатлением от байки про покушение на честь Иветты.
— Не нравится? — Дарья взяла Альку под локоть, будто старинную подружку, с которой рассталась только вчера.
— Будь я вором в законе, умерла бы от счастья. — Она с интересом рассматривала голову медведя над камином. Медведь рычал, на коричневой макушке красовалась красная феска с кисточкой.
— Я тоже не в восторге, но продавали с интерьером, — Дарья взглянула на медведя, — бедное животное… Я люблю, чтобы все было легкое, бирюзовое, бензиновая радуга на стеклянных вазах… Придется все здесь переделать.
— Хорошо, а то я уже начала переживать за ваши представления о прекрасном. — Алька насмешливо кивнула на гарнитур из малиновых бархатных диванов в золотых пуговках.
Она наслаждалась этой пока еще приятельской близостью и тем, как Дарья переплела свои ухоженные до младенческой нежности пальцы с ее.
— Все думаю, на кого-то она похожа? — Дарья, не отпуская Альку, обратилась к Лилии. — Глаза эти еще… Сообразить не могу.
— У нас хаски была точь-в-точь такая, — подала голос Олечка, любовно поглаживая край жаккардовой шторы на исполинском окне, — вроде и с рук жрала, а все пальцы норовила вместе с куском оттяпать.
Альке стоило огромного труда сдержаться, но Дарья в немой просьбе чуть крепче сжала ее ладонь, так что она только вздохнула.
— А что это у вас двери нараспашку? — пробасил сердитый голос, и в гостиную кавалерийским шагом вошла Нюся, совершенно неузнаваемая в красном вечернем платье и куцей шубке. — Украдут, украдут моих девчоночек! Даша, пошли кого-нибудь запереть, я не поняла, что там у тебя за замки такие.
— Горничную, — серьезно подсказала Алова, которой красивая Нюся напомнила разнаряженную обезьянку, сбежавшую с детского представления. — Нужно послать горничную.
Дарья оставила Альку, чтобы обнять подругу. Без ее руки Алька сразу почувствовала себя брошенной на произвол судьбы сироткой и отошла подальше, чтобы как следует рассмотреть картину в тяжелой золоченой раме.
Рама никуда не годилась, а картина оказалась неожиданно хорошей: край солнца в утреннем тумане, утиная стая, готовая вот-вот коснуться сонного озерца, осенние деревья, уронившие ветки в воду. Она нашла имя художника в нижнем углу, пробормотала: «Чокнуться можно», покачала головой.
Нюся рухнула на малиновый диван, выпросталась из шубки, стащила по очереди сапожки на высоченных шпильках и облегченно застонала:
— О-о, девочки, как я ненавижу всю эту благотворительность-хуительность! Сказали — Бандерас приедет, а он не приехал, прикиньте?! Еще сказали, в красном приходить, я одна, как дура, и пришла, а все пришли как хотели. Я Вадиму говорю — купи там за меня что-нибудь, или давай деньгами уже дадим, а сама соскочила по-быстренькому, и сюда.
Она без сил откинулась на диване и добавила ослабевшим голосом:
— Вискарика не найдется?
— А вы что, тоже замужем за олигархом? — весело спросила Алька и обернулась к Лилии. — Ты от меня ничего не скрываешь? Вдруг ты получила предложение, а я не знаю?
Олечка отпустила штору, которую продолжала теребить все это время, и быстро вышла из комнаты, прижимая ладони ко рту.
Дарья и Лилия посмотрели на Альку укоризненно.
— Что я такого сказала? — удивилась та.
— Ой, да разругались они, а Иветта возьми и уйди к какому-то мужику, — отмахнулась Нюся. — Еще и бизнес теперь делят, аж искры летят, а тут ты, как всегда вовремя. Талант у тебя, слушай, что ли? Ну ничего, попереживает и успокоится. С ними давно уже ясно все было… Нет, ну кто-нибудь мне скажет, что там с вискариком? Давайте накатим, а? Сил же нет никаких.
«Не стоило Олечке отправлять Иветту на хуй», — подумала Алька, но промолчала, решив, что никто не оценит ее замечания.
— Да, — сказала Лилия, — и Ольгу надо успокоить. Даш, сходишь?
— Стаканчиками ей позвякайте, — предложила Нюся. — Ей сейчас самое-то — нервишки подлечить.
Ночью Альке не спалось. Пирсинг болел, как ни устройся, поэтому вместо сна она раздумывала, что ей предпринять.
Она весь этот год с любопытством наблюдала, как шальные императрицы прячутся от людских глаз, хотя девчонки то и дело целовались на улицах, эпатируя публику, а группу «Тату» не крутили разве только в новостных заставках.
Нюся, Иветта, Олечка и особенно Дарья все равно упрямо прятались, будто предчувствовали нехорошее. Альке было интересно узнать, чем они так напуганы и как Олечка и Иветта преподносили себя окружающим. Наверняка называли себя сестрами, близкими подругами или вообще избегали объяснений. Большой вопрос, как Лилия вписалась в эту тусовку?
Тут, в Довиле, при виде дворца с арочными окошками, до нее впервые стало доходить, что дела обстоят куда серьезнее, чем она предполагала.
По всему выходило, что от шальных императриц, и в первую очередь от Дарьи, следует бежать со всех ног. Что она может предложить женщине, у которой есть все? Что вообще можно предлагать людям, у которых в каждой спальне по норковому покрывалу?
Она смотрела на это покрывало в темноте и думала о сотнях оживающих норок с блестящими спинками, бегущих вон из дворца, растекающихся рекой по мощеной подъездной дорожке.
Рядом мертвым сном спала Лилия, Алька даже наклонилась к ней проверить, дышит ли. Потом тихо выбралась из постели.
Она поплутала немного, но все-таки вспомнила дорогу, спустилась на кухню, закурила и включила вытяжку над широченной газовой плитой о шести конфорках. Наверное, такой плите полагалась кухарка, румяная и говорливая, живущая в домике для прислуги в дальнем углу сада. Но ни горничных, ни кухарок во дворце не наблюдалось.
Посреди кухни располагался мраморный остров, на котором могли бы запросто разместиться все гости Джея Гэтсби, включая джазовый оркестр. Остров был заставлен мутными липкими стаканами и бокалами, оставшимися с вечера. Алька устроила в одном из них пепельницу, со скрежетом выдвинула высокий стул, села и уткнула лицо в ладони.
Какая же она идиотка! Смешно даже на секунду представить, что Дарья уйдет от эдакого мужа к девчонке, кропающей статейки для глянца. И этого она ждала почти целый год? Ради этого терпела?
Нет, здесь нельзя оставаться. Утром она скажет Лилии, что заболела, или ее срочно вызывают на работу, а там соберет вещи и уйдет. Эти дворцовые приключения не для нее.
В холле зажегся свет, послышались тихие шаги, и в кухню заглянула Дарья — сонная, в шелковой пижаме, волосы небрежно скручены и заколоты, в руках почему-то полиэтиленовый пакет, нисколько не вяжущийся с обстановкой дворца.
— Так и подумала, что это ты.
Пакет она пристроила на остров, томно потянулась. Под шелком все сдвинулось вверх, затем взволновалось, опускаясь на место, и Алька поняла, что никуда не сбежит поутру. Не сможет.
Она вдруг словно увидела себя со стороны — сидит, злится, что не принадлежит и никогда не будет принадлежать к этому миру из мрамора и бархата, где надевают все красное на благотворительные балы и покупают подлинники картин, которым место в национальных музеях.
Сидит и смотрит куда угодно, лишь бы не задержать взгляда на этой женщине, похожей на медлительную пушистую кошку и на любовь всей ее жизни. Потому что если она станет смотреть долго, то не устоит, а потом вляпается в историю, у которой не предвидится счастливого конца.
«В долгосрочной перспективе тебе нечего противопоставить мужчине», — сказала Пелагея у нее в голове.
— Никогда не научусь спать на новом месте, — пожаловалась Дарья, и Пелагея исчезла, — не могу, звуки все незнакомые. То на чердаке скрипит, то дерево по окну скоблит. Слышу, кто-то спускается, пошла вот посмотреть. Сигареты еще есть?
— Мне начинает нравиться встречаться с вами на кухнях, — сказала Алька, прикуривая ей сигарету. — Вот, держите. Считайте это суррогатным поцелуем.
Та фыркнула, придвинула пакет к ней поближе:
— Тогда считай это суррогатной заботой. Привезла тебе кое-что в подарок.
— Дарья, ну это еще зачем?
— Иногда вижу вещи, которые напоминают мне о других людях. — Дарья оперлась локтями о столешницу и с детской заинтересованностью ждала, когда Алька посмотрит, что лежит внутри. — И вообще, я люблю что-нибудь дарить.
Та послушно заглянула в пакет, достала маленькую коробочку и сверток. В коробочке оказалось кольцо, на вид стальное, собранное из трех, переплетенных вместе. В свертке — простое серое худи. Алька развернула его, рассмотрела принт и засмеялась.
«IF I CAN’T HAVE LOVE, I WANT POWER»<span class="footnote" id="fn_33132534_5"></span>, — гласила надпись.
— Это не обо мне, — сказала она, — но спасибо.
— Это будет о тебе. — Дарья многозначительно подчеркнула «будет», затянулась и выдохнула, глядя, как дым окутывает висящие над островом лампы. — Все к этому приходят. Считай меня провидицей. Лиля говорит, ты занялась карьерой, работаешь днями… и ночами.
— Интересно, что еще она обо мне говорит? — Она честно пыталась скрыть издевку в голосе, но не получилось. Надо же, Лилия жалуется на нее своим подружкам.
— Что ты голову ей морочишь, — сообщила Дарья. — Говорит, до нее слухи уже доносятся о твоем трудолюбии.
— Давайте тогда, приструните меня, — раздраженно предложила она. — Или вы считаете, у нас нормальные отношения? Совет, любовь, голуби целуются? Историю про Иветту в ванной уже слышали?
— А что там, кстати, произошло?
— Я покушалась на ее невинность, но ей удалось отбиться, — отчиталась Алька. — Она прибежала в деревню — подол разорван, в волосах сено. Кричала: «Караул, насилуют!»
Нет, ей определенно нужно сваливать. Эта тоже считает ее шлюхой, и при всех исходных данных, несомненно, права. Так что она дотерпит до утра, вернется в квартиру к Лилии, соберет вещи и перекантуется в каком-нибудь…
Дарья кинула окурок в бокал с недопитым вином, подошла к ней, обняла и прижала ее голову к своему шелковому пижамному плечу.
— Горе мое, горе, — сказала она, — как же тебе живется такой? Бедное твое сердечко…
— Нет у меня никакого… сердечка, — буркнула Алька. Она даже дышать перестала, чтобы не натворить глупостей. Не попыталась прикоснуться к ней в ответ, настолько щекотливым казался этот миг.
Дарья взяла ее ладонями за лицо, с интересом заглянула в глаза.
— А что тогда вместо него?
— Не знаю. — Она вся напряглась, ожидая, что между ними вот-вот что-то произойдет, и тогда уже точно отступать будет некуда. Коготок увяз — всей птичке пропасть.
— Работа тебе хоть нравится? Журналы эти?
— Нет, — Алька старалась отвести глаза, — но на большее я, похоже, не гожусь, а с таким послужным списком меня никто всерьез не воспримет.
Ничего между ними так и не случилось. Дарья вздохнула, отпустила ее, ушла куда-то вглубь кухни, отыскала за панелью гарнитура холодильник и достала две бутылки воды.
— Сушняк страшный, — призналась она. — Будешь?
— Буду. Можно вопрос?
— Попробуй.
— За кем вы замужем?
Дарья прыснула, поставила перед ней бутылку.
— Тебе зачем знать?
— Чтобы понимать, с кем мне придется конкурировать, — пояснила она и открутила крышечку на бутылке. — Это же будет непросто, я правильно понимаю?
— Ну и наглый же ты щенок, — восхитилась та.
— Хаски, — сухо поправила Алька. — Вы же слышали. Жрет из рук, но может оставить без пальцев.
— Подрасти немного, — посоветовала Дарья, со снисходительной полуулыбочкой. — Пока тебе нечем меня удивить — конкурировать не выйдет.
— Мне придется купить дворец получше этого? — зло сощурилась она.
Зря она повелась на ее объятия. Ждала чуда, а получила пренебрежительную оплеуху.
— Этот сюрприз уже потрачен, — засмеялась Дарья и, захватив свою воду, вышла из кухни. — Придется придумать что-то еще.
Нет, не похожа она на Пелагею. Пелька не была такой сукой.
— Хочу купить машину, — сказала она как бы между прочим, когда они с Лилией ехали обратно. — Перестаю успевать с работой. Научишь меня?
— Чего б не научить? — та обрадовалась, что может быть ей полезна. — Решила уже, какую хочешь?
— Самую невзрачную.
Поездкой Лилия была предовольна, потому что Алова все оставшееся время только тем и занималась, что угождала ей любыми способами. С кухни она вернулась под утро, высадив полпачки сигарет, разбудила Лилию поцелуем и устроила ей такое, что Олечка и Нюся весь день косились на них, как на чокнутых, а Дарья посматривала с интересом — что это за театр она тут затеяла?
Алька их взгляды игнорировала, вилась вокруг Лилии, словно они были счастливыми новобрачными, которых год продержали порознь в клетках.
Не стоило Дарье брать ее на слабо, потому что там, на кухне, она вдруг поняла, что убегать не станет. Напротив, ей все больше нравилась идея перейти в наступление. Удивить? Хорошо, она ее удивит. У нее нет за душой ничего, кроме упрямства, но уж зато этого самого упрямства хватит на десятерых.
Она принесла домой пачку конвертов, устроилась за столом, достала из принтера чистый лист, отрезала лишнее, сложила по диагонали.
«If I can’t have love, I want power, все к этому приходят» — вот что у Дарьи в голове. Она и ее шальные императрицы в их товарно-рыночных отношениях между собой и своими мужьями могут давиться «лендроверами» и чернобурками, но кое-чего у них все-таки нет. Кое-чего важного, во что они давно не верят.
Тщательно проглаживая сгибы бумаги подаренным кольцом, она думала о том, чтобы припереть Дарью к сияющему мрамору кухонного острова, заставить распластаться по столешнице. Взять ее по-животному, обойтись с ней как с вещью.
Пусть она ненадолго перестанет быть хозяйкой своего дворца. Пусть однажды усвоит, что ошиблась, и больше никогда не смеет смотреть на нее как на мятежного подростка.
Улыбаясь собственным мыслям, она написала мелким четким почерком на остатках бумажного листа: «Вместо сердца у меня ветка шиповника. Станет легче носить ее, если она зацветет». Вложила оригами и записку в конверт, запечатала, и тут у нее зазвонил телефон.
В Новосибирск она въехала в ранних сумерках, припарковалась у первого попавшегося салона с вывеской поприличнее, зашла внутрь.
За стойкой ресепшена встрепенулась администраторша, возившаяся в своем телефоне. Телефон она брякнула экраном вниз на столик, а лицо сделала вежливое и заинтересованное.
— Вы по записи?
— Девушка, милая, а запишите на сейчас, — Алова облокотилась на стойку и показала ей сложенную пополам пятитысячную, зажатую между средним и указательным, — очень нужно.
— Только по записи, — вздохнула та. — Извините.
— Вы же понимаете, что я просто дойду до соседней парикмахерской и уговорю кого-нибудь там, — сказала она с нежнейшей улыбкой. — Может, все-таки, попробуем придумать что-нибудь?
Из двери в глубине зала вышла мастерица. Она деловито вытирала руки полотенцем и, увидев Альку, с сомнением кивнула:
— Мы закрываемся, но, если хотите, у меня на завтра есть окно.
— Завтра меня здесь не будет, — сказала Алька умоляющим тоном. — А косы мне надоели уже сегодня.
Та задумчиво почесала щеку, глянула на часы.
— К чему такая спешка? От полиции скрываетесь?
— От разбойников. — Алова засмеялась. — Хотели бы спасти мне жизнь? Ну пожалуйста!
Та строго посмотрела на нее, не желая подхватывать игру.
— Выйдет не дешево.
— Никаких проблем, — Алька разжала пальцы, и пятитысячная осталась лежать на стойке, — маленькая благодарность за понимание.
Утром она окажется на последнем отрезке пути и к ночи будет дома, хотя никакого дома в этом городе у нее давно уже не было. Но раз ей приходится возвращаться, она сделает это так, чтобы ее возвращения нельзя было не заметить.